Адам Нэвилл 
Некоторые не уснут

«Some Will Not Sleep»: Ritual Limited; Devon, England; 2016
ISBN 978-0-9954630-0-4
Аннотация

Что может быть лучше диких лесов, свежего воздуха и других благ первозданной природы? Вот только чтобы ей насладиться, нужно принести жертву исконным хозяевам земли.
Говорят, что в большом белом доме на холме появляются ангелы.  Тварь, замотанная в изъеденный молью клетчатый плед, существо, сделанное из костей и наряженное в драную ночную рубашку – разве они ангелы?
Воспоминания о прошлом стираются, и скоро в голове остается только одна мысль — «мне нужно молоко». И только Мать может подарить ощущение прохладной влаги на губах. 
Омерзительный лес, нарисованный человеческим дерьмом - фекальный дендрарий на стенах цвета морской волны. И это только малая часть того, во что превратилось образцово-показательное жилище молодого профессионала из Западного Лондона. Во славу Богини, узрите посвященный Ей храм грязи!

Жуткая и чудовищная коллекция темных миров, созданных исключительным воображением Адама Нэвилла. 
Читая эту книгу, вы испытаете настоящий страх. Нэвилл перенесет ваши чувства и воображение в новые и ужасающие места.  Он заставит вас испугаться, очень испугаться; почувствовать отвратительную вонь, запах смерти, грязь, зло; встретиться с монстрами, - и они прокрадутся  в ваши сны, чтобы вы не могли больше уснуть.

Адам Нэвилл. Некоторые не уснут

Куда приходят ангелы

Половина тела у меня ноет, как гнилой зуб. Боль проникает до самых костей. Левую руку и ногу колет, словно ледяными иголками. В них уже никогда не вернется тепло. Вот поэтому бабушка Элис и находится здесь. Сидит на кресле у изножья моей кровати, ее морщинистое лицо скрыто тенью. И все же молочный свет, проникающий сквозь тюлевые занавески, отражается в ее юрких глазах, блестит на желтоватых зубах, оскаленных в ухмылке, которая не сходила с ее лица с тех пор, как мать впустила ее в дом, приготовила ей чашку чая и провела в мою комнату. От бабушки Элис пахнет, как от сливных труб за муниципальными домами.
            - По крайней мере, одна половина у тебя здорова, - говорит она. На ее тощую ногу надет металлический ортез, ступня под шарниром обута в детскую туфельку. Я знаю, что это невежливо, но не могу оторвать взгляд. Ее здоровая нога заплыла жиром.
            - Они отняли у меня руку и ногу. - Здоровой рукой она вынимает мертвую конечность из кармана своего кардигана, и та падает ей на колени. Маленькая и серая, она напоминает мне кукольную. Я отвожу взгляд.
            Она наклоняется ко мне со своего кресла, и я чувствую в ее дыхании запах чая.
            - Покажи, где тебя трогали, малыш.
            Я расстегиваю ворот пижамы и переворачиваюсь на здоровый бок. Увидев мой шрам, бабушка Элис не теряет зря времени, и ее короткие толстые пальцы начинают ощупывать сморщенную кожу моего плеча, но не касаются тех полупрозрачных мест, где меня хватала рука. Глаза у бабушки Элис округляются, губы растягиваются в стороны, обнажая десны, скорее черные, чем розовые. Кукольная рука на бедре подрагивает. Бережно прижимая ее к груди и гладя заботливыми пальцами, бабушка Элис кашляет и садится обратно в кресло. Когда я прячу плечо под пижамой, бабушка Элис продолжает смотреть на него немигающими глазами. Она, похоже, разочарована тем, что я не дал ей насмотреться вдоволь. Она облизывает губы.
            - Расскажи, что случилось, малыш.
            Я откидываюсь на подушки, смотрю в окно и сглатываю подступивший к горлу ком. Меня слегка мутит, и я не хочу вспоминать, что случилось. Ни за что.
            В парке через улицу, за металлическим забором я вижу обычный круг мамаш. Закутанные в пальто, они сидят на скамейках возле детских колясок, либо прогуливаются, удерживая на поводке рвущихся бегать собак, и следят за игрой детей. Те карабкаются по "лазалкам", носятся по сырой траве, визжат, смеются, падают и плачут. Замотанные в шарфы, одетые в теплые куртки, они снуют среди голодных голубей и чаек. Тысячи белых и серых птичьих фигурок что-то выискивают в земле у них под ногами. Наконец, птицы испуганно взлетают дугой, поднимают свои пухлые тельца в воздух, громко хлопая крыльями. И дети на мгновенье слепнут от страха и возбуждения, вызванных краткосрочным ураганом из пыльных крыльев, красных лапок, острых клювов и испуганных глаз. Но они - дети и птицы - здесь, за частоколом железной ограды, в безопасности. За ними пристально следят их внимательные мамаши. Только здесь детям позволено играть после того, как я вернулся домой. Один. В нашем городе много кто пропадает: кошки, собаки, дети, И никто не возвращается. Кроме меня и бабушки Элис. Мы вернулись, хотя и наполовину живые.
            Сейчас я целыми днями лежу в кровати, с бледным лицом и слабым сердцем, пью лекарства, читаю книжки и слежу из окна спальни за игрой детей. Иногда сплю, но лишь когда это необходимо. Когда я бодрствую, то могу хотя бы читать, смотреть телевизор, слушать разговоры матери с сестрами. Но во снах я возвращаюсь в большой белый дом на холме, где старые, юркие существа окружают меня, а затем кидаются ко мне, и я вижу их лица.
            Что касается бабушки Элис, то она считает тот день, когда она маленькой девочкой вошла в большой белый дом, торжественной датой. И она по-прежнему благодарна, что ее пустили внутрь. Наш папа называет ее старой дурой и не любит, когда она появляется у нас. Он не знает, что она сегодня здесь. Но когда исчезает ребенок, или кто-то умирает, родственники зовут бабушку Элис к себе домой. "Она видит и чувствует то, чего никто из нас не видит и не чувствует", - говорит моя мама. Она просто хочет знать, что со мной случилось. Как и те две женщины-полицейские, как и матери двух пропавших прошлой зимой девочек, как и родители Пикеринга. 
            - Расскажи нам, малыш. Расскажи нам про дом, - просит бабушка Элис, улыбаясь. Никто из взрослых не любит говорить о красивом, высоком доме на холме. Даже наши папы, которые возвращаются с фабрики домой, пахнущие пластмассой и пивом, смущаются, когда их дети говорят, что снова слышали женский плач. Плач, который раздавался откуда-то сверху, и у нас в голове одновременно. Шел издали, с того холма, и в то же время у нас из груди. Наши родители уже больше не слышат этот плач, но помнят его с детства. Плач людей, запертых в том доме на холме и молящих о спасении. А когда никто не приходит на помощь, в их голосах начинает слышаться злость. "Чушь", - говорят нам родители, стараясь при этом не смотреть нам в глаза.
            После "моего случая" я долго лежал в больнице без сознания. А когда очнулся, был настолько слаб, что оставался там еще три месяца. Постепенно правая сторона моего тела пришла в норму, и меня отпустили домой. Тогда и начались расспросы насчет моего приятеля, Пикеринга, которого так и не нашли. А теперь еще бабушка Элис хочет знать все, что я помню, и все о моих снах. Только я не знаю, что случилось по-настоящему, а что привиделось мне, когда я находился в коме.

*** 

            Мы давно уже обсуждали поход туда. Мы с Пикерингом и Ричи, как и все мальчишки, хотели быть самыми смелыми в школе. Хотели забраться туда и утащить какое-нибудь сокровище, в доказательство тому, что побывали внутри, а не просто посмотрели на дом сквозь ворота, как другие. Некоторые говорят, что белый дом на холме когда-то был тем местом, куда уходили на покой старые, богатые люди, владевшие фабрикой, землей, нашими домами, нашим городом, и нами. Другие говорят, что здание было построено на месте старой нефтяной скважины, и что почва там загрязнена. Учитель в школе рассказывал, что в особняке раньше располагался госпиталь, и там все еще полно микробов. Наш папа говорил, что более ста лет назад в доме был приют для умалишенных, и с тех пор он пустует, потому что разрушается, а на ремонт нет средств. Вот почему детям нельзя туда ходить: может завалить кирпичами, или пол провалится под ногами. Бабушка Элис говорит, что это место, "куда приходят ангелы". Но все мы знаем, что это место, где можно пропасть без следа. На каждой улице города есть семьи, у которых пропали дети, либо домашние животные. И каждый раз полиция, обыскивавшая дом, ничего не находила. Никто не помнит, чтобы большие ворота перед домом были открыты.
            Поэтому в пятницу утром, когда все дети пошли в школу, мы с Ричи и Пикерингом отправились в совсем другую сторону. Сначала мы пробирались огородами, где однажды нас с Пикерингом поймали, за то, что мы сломали лежаки и опоры для вьющейся фасоли. Потом через лесок, где было полно битого стекла и собачьего дерьма. Переправились по мосту через канал, пересекли картофельное поле, пригнувшись, чтобы фермер нас не заметил. Перебрались через железнодорожные пути и шли, пока город совсем не скрылся из виду. Болтая про спрятанные сокровища, мы остановились возле старого фургона мороженщика со спущенными шинами. Побросали в него камни, почитали выцветшее меню на маленьком прилавке. И истекая слюной, принялись делать воображаемые заказы. Из-за деревьев окружавшего поместье леса выглядывали трубы большого белого особняка.
Хотя Пикеринг все время шел впереди и хвастался, что не боится ни охранников, ни сторожевых собак, ни даже призраков - "Потому что их можно просто проткнуть рукой" - когда мы подошли к подножию лесистого холма, никто не произнес ни слова, и все прятали друг от друга глаза. В глубине души я не переставал верить, что у черных ворот мы повернем назад, поскольку травить байки про дом, планировать экспедицию и представлять себе всякие ужасы, это одно. А идти в дом - совершенное другое, потому что многие из пропавших детей говорили про этот дом накануне своего исчезновения. И некоторые взрослые парни, которые забирались туда смеха ради, возвращались немного не в себе. Наш папа, говорил, что это из-за наркотиков.
            Даже деревья там были какими-то другими - неподвижными и молчаливыми, а воздух - очень холодным. Мы поднялись по склону к высокой кирпичной стене, огораживавшей поместье. Ее верх был усыпан битым стеклом и затянут колючей проволокой. Мы шли вдоль стены, пока не оказались у черных железных ворот. Высотой они превосходили дом, а их изогнутый верх заканчивался железными шипами. Две удерживающие их колонны венчали большие каменные шары. При виде таблички с надписью "ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН", по спине у меня пробежал холодок. 
            - Я слышал, эти шары падают на головы тех, кто пытается проникнуть в поместье, - сказал Ричи. Я слышал то же самое. Но когда Ричи произнес это, я понял, что он не пойдет с нами в дом.
            Схватившись за холодные черные прутья ворот, мы разглядывали мощеную плитами дорожку, поднимающуюся по холму между деревьев, и старые статуи, полускрытые ветвями и сорняками. Некошеная трава на лужайках была бы мне по пояс, а цветочные клумбы разрослись буйным цветом. На вершине холма стоял высокий белый дом с большими окнами, в стеклах которых отражался солнечный свет. Небо над трубами было ярко-голубым.
            - Там жили принцессы, - прошептал Пикеринг.
            - Видишь хоть одну? - спросил Ричи. Он весь дрожал от возбуждения, и ему захотелось по маленькому. Он попытался пописать на кусты крапивы - тем летом мы объявили осам и крапиве войну - но, в результате, обмочил себе штаны.
            - Нет там никого, - прошептал Пикеринг. - Кроме спрятанных сокровищ. Брат Даррена приволок оттуда сову в стеклянном футляре. Я сам видел. Выглядит, как живая, а по ночам даже крутит головой.
            Мы с Ричи переглянулись. Каждый из нас слышал о животных и птицах в стеклянных футлярах, которых находили в этом доме. Рассказывали, что дядя кого-то из детей, когда был маленьким, нашел там ягненка без шерсти, заключенного в контейнер с зеленой водой. И что тот все еще мигает своими черными глазами. А кто-то будто бы нашел детские скелеты в древних одеждах, и они держались за руки.
            Ерунда все это! Ничего там такого нет! И Пикеринг ничего не видел. Но если б мы возразили ему, он стал бы орать "Нет, видел! Нет, видел!", и что мы с Ричи способны только шептаться у ворот.
            - Давайте просто постоим и посмотрим. А в дом можем пойти и в другой день, - предложил Ричи.
            - Да ты просто сдрейфил! - Пикеринг пнул его по ноге. - Всем расскажу, что Ричи обмочил штаны.
            Ричи побледнел, его нижняя губа задрожала. Как и я, он представил себе толпы налетевших детей, кричащих "Зассыха! Зассыха!". Трусов гонят отовсюду, трусов не зовут играть, и им приходится наблюдать за игрой со стороны, как последним неудачникам. Каждый ребенок в городе знает, что дом забирает братьев, сестер, кошек и собак. Но когда мы слышим доносящийся с холма плач, считаем своим долгом заставить друг друга пойти туда. Так уж повелось. Пикеринг принадлежал к числу самых отчаянных ребят, и он не мог не пойти.
            Отступив назад и смерив взглядом ворота, Пикеринг произнес:
            - Я полезу первым. А вы смотрите, где я хватаюсь руками, и куда ставлю ноги. Перебрался он через ворота довольно быстро. Немного замешкался наверху, когда нога попала между двух шипов, но вскоре уже стоял на другой стороне, ухмыляясь нам. Мне же показалось, будто в ворота была встроена маленькая лесенка. Металлические стебли обвивали длинные стержни, образуя ступени для маленьких рук и ног. Я слышал, что маленькие девочки всегда находили в кирпичной стене тайную деревянную дверцу, которую потом никто не мог отыскать. Но это могли быть просто очередные байки.
            Если б я не полез, а поход увенчался успехом, я до конца жизни был бы "зассыхой" и жалел, что не пошел с Пикерингом. Мы могли бы вместе быть героями. Меня переполняло то же самое сумасшедшее чувство, которое заставляло меня забираться на самую вершину дуба, смотреть на звезды и отпускать на несколько секунд ствол, зная, что если упаду, то разобьюсь насмерть.
            Когда я карабкался вверх, оставив позади что-то шепчущего Ричи, ворота подо мной скрипели и стонали так громко, что, наверняка, слышно было и на холме и в самом доме. Когда я добрался до верха и приготовился перекинуть ногу на другую сторону, Пикеринг пошутил:
            - Смотри, не оторви себе этими шипами яйца.
            Я не то, чтобы не улыбнулся, я даже не мог дышать. Ворота оказались выше, чем казалось с земли. Ноги и руки у меня дрожали. Я перенес одну ногу через шипы, и к горлу вдруг подступила паника. Я представил, что если сейчас сорвусь, шип проткнет мне бедро, и я буду висеть на воротах, истекая кровью. Я посмотрел на дом, и мне показалось, что из каждого окна за мной наблюдают лица. 
            Я сразу вспомнил все те истории про белый дом на холме: про красные глаза твари, которая высасывает кровь, про прячущихся там педофилов, которые истязают пленников по нескольку дней, после чего закапывают заживо, поэтому детей никогда не заходят. Некоторые говорят, что существо, плач которого мы слышим, может принимать облик прекрасной женщины, но как только она схватит тебя, лицо у нее тут же меняется. 
            - Давай быстрее. Это легко, - поторопил меня Пикеринг.
            Я медленно перенес вторую ногу через шипы, и спустился вниз. Пикеринг был прав. Перелезть через ворота оказалось совсем не сложно. Даже маленьким детям под силу.
Я стоял под палящим солнцем с другой стороны ворот и улыбался. Здесь солнечный свет был ярче, поскольку отражался еще от белой кладки и окон дома. А воздух был каким-то странным - очень густым и теплым. Когда я посмотрел сквозь ворота на Ричи, мир вокруг него казался серым и мрачным, словно с той стороны наступила осень. Он стоял и покусывал нижнюю губу. Трава под ногами так блестела на солнце, что на нее было больно смотреть. Красные, желтые, лиловые и оранжевые цветы радовали глаз и пахли настоящим летом. Вокруг деревьев, статуй и подъездной дорожки висело марево. Воздух был таким теплым, что по телу у меня прошла легкая дрожь. Закрыв глаза, я произнес:
            - Красота.
            Это слово я обычно не произносил при Пикеринге.
            - Хотел бы я здесь жить, - сказал он и широко улыбнулся.
            Мы оба рассмеялись и обнялись, чего никогда до этого ни делали. Все мои прежние тревоги казались какими-то ничтожными. Я почувствовал, будто стал выше и могу идти куда угодно и делать все, что захочу. Знаю, Пикеринг почувствовал то же самое. Слова Ричи казались нам глупыми, и сейчас я их даже не помнил. 
            Защищенные нависающими ветвями деревьев и высокой травой, мы стали подниматься к дому, держась края дорожки. Но спустя какое-то время я немного занервничал. Дом оказался больше, чем я его себе представлял первоначально. И хотя мы никого не видели и не слышали, я почувствовал, будто мы идем в тихое, но многолюдное место, откуда за нами наблюдает множество глаз. Следит за нами.
            Мы остановились возле первой статуи, не полностью скрытой зеленым мхом и мертвыми листьями. Сквозь ветви дерева мы сумели разглядеть двух каменных детей, стоящих обнаженными на мраморном постаменте. Мальчика и девочку. Они улыбались, но как-то не по-доброму, поскольку зубы у них были оскалены.
            - У них вскрыта грудь, - сказал Пикеринг. И он оказался прав. Каменная кожа на груди у каждой статуи была оттянута в стороны, а в вытянутых, сложенных лодочкой руках лежали комочки с прорезанными в мраморе кровеносными сосудами - их маленькие сердца. Хорошее настроение, посетившее меня у ворот, куда-то улетучилось.
            Солнечный свет, проникавший сквозь деревья, ронял на нас полоски света и тени. С выпученными глазами и пересохшими ртами мы двинулись дальше, осматривая некоторые статуи, встречавшиеся нам на пути. Мы не могли удержаться. Статуи будто притягивали наши взгляды, заставляли догадываться, что за фигуры выглядывают из-за листвы, веток и плюща. Там было какое-то жуткое, закутанное в ткань существо, выглядевшее слишком реалистично для каменного изваяния. Его лицо было настолько отвратительным, что я не смог долго на него смотреть. Когда я стоял под этим существом, мне почудилось, что оно раскачивается из стороны в сторону и вот-вот прыгнет на нас с постамента.
            Пикеринг, идущий впереди, остановился и посмотрел на следующую статую. Помню, он съежился в тени фигуры и уставился себе под ноги, будто боялся поднять глаза. Я встал рядом с ним, но тоже не смог долго смотреть на статую. Рядом с уродливым типом в накидке и большой шляпе стояла маленькая фигурка в рясе с капюшоном, из рукавов у которой торчали какие-то похожие на змей отростки.
            Я не хотел идти дальше и знал, что эти статуи еще долго будут мне сниться в кошмарах. Оглянувшись на ворота, я удивился, как далеко мы от них ушли.
            - Я, наверное, пойду назад, - сказал я Пикерингу.
            Тот даже не стал называть меня трусом. Видимо, не хотел ссориться и оставаться наедине.
            - Давай просто заглянем в дом по-быстрому, - предложил он. - Стащим оттуда что-нибудь. Иначе никто не поверит.
            Одна мысль о приближении к белому особняку с его глядящими на нас окнами, заставила меня занервничать. Дом был четырехэтажным, и в нем, похоже, были сотни комнат. Окна верхних этажей были темными, поэтому за ними ничего не было видно. Окна нижних этажей были заколочены досками от посторонних.
            - Нет там никого, зуб даю, - сказал Пикеринг, пытаясь подбодрить нас. Но на меня это не подействовало. Он уже не казался таким смышленым и крутым как раньше. Просто глупый мальчишка, который не понимает, что творит.
            - Не пойду, - сказал я.
            Он отошел от меня. - Ладно, я пойду один. А потом расскажу всем, как ты остался ждать снаружи. Его голос звучал слишком мягко для обычной угрозы. И все же я представил его ликующую рожу, когда нас с Ричи назовут "зассыхами". Несмотря на то, что я перелез через ворота и зашел так далеко, моя роль будет ничтожной, если Пикеринг дальше пойдет один. 
            На статуи мы больше не смотрели. В противном случае, вряд ли дошли бы до ступеней, ведущих к огромным железным дверям особняка. Впрочем, дорога к дому не заняла много времени. Даже делая медленные и неохотные шаги, преодолели мы весь путь очень быстро. На ватных ногах я проследовал за Пикерингом к дверям.
            - Зачем двери сделаны из металла? - спросил он меня.
            Ответа у меня не было.
            Пикеринг надавил обеими руками на двери. Одна из них скрипнула, но не открылась.       - Заперто, - констатировал Пикеринг.
            Но когда он снова толкнул скрипучую дверь, на этот раз, навалившись всем телом, я заметил, что в окне второго этажа что-то мелькнуло. Какая-то бледная фигура. Как будто она появилась из темноты и нырнула обратно, быстро, но грациозно. Это напомнило мне всплывающего на поверхность темного пруда карпа, который тут же исчезает, едва блеснув белой спиной.
            - Пик! - прошептал я.
            Тут в двери, на которую навалился Пикеринг, что-то лязгнуло.
            - Открыто, - воскликнул он, уставившись в узкую щель между железных дверей. 
            Я не мог отделаться от мысли, что дверь открыли изнутри.
            - Я бы не ходил, - сказал я. Он улыбнулся и жестом велел мне подойти и помочь расширить щель.  Я остался стоять на месте, глядя на окна верхних этажей. Открывающаяся дверь издала скрежещущий звук. Ни говоря ни слова, Пикеринг вошел в дом.
            Тишина была такая, что в ушах у меня гудело. По лицу у меня стекали струйки пота. Мне хотелось убежать к воротам.
            Лицо Пикеринга вновь появилось в дверном проеме.
            - Давай быстрее. Посмотри, сколько тут птиц, - произнес он, задыхаясь от возбуждения, и снова исчез.
            Я заглянул в дом и увидел огромный пустой холл с лестницей, ведущей на второй этаж. Пикеринг стоял посреди помещения и смотрел на пол. Деревянные половицы были устланы высохшими трупиками птиц. Сотни мертвых голубей. Я зашел внутрь.
            В холле не было ни ковров, ни штор, ни ламп - лишь белые стены и две закрытые двери напротив друг друга. Птицы были очень тощими, у большинства сохранились перья, от других остались только кости. А некоторые уже превратились в прах.
            - Они залетели сюда и умерли от голода, - объяснил Пикеринг. - Нужно будет собрать черепа.
            Он по очереди подошел к каждой дери и попытался открыть, подергав ручки.
            - Закрыто, - сказал он. - Обе закрыты. Давай поднимемся по лестнице. Посмотрим, нет ли чего в комнатах.
            Я вздрагивал при каждом скрипе ступеней под нами, поэтому попросил Пикеринга идти с краю, как я. Но он меня не послушал и побежал вверх по лестнице, топая как слон. Когда я догнал его на первом повороте, меня снова посетило странное чувство. Стало душно и жарко, словно мы оказались в каком-то тесном пространстве. Преодолев всего один пролет, мы оба буквально взмокли от пота. Мне пришлось прислониться к стене.
            Пикеринг посветил фонариком на второй этаж. Мы увидели лишь голые стены пыльного коридора. Откуда-то сверху проникал слабый солнечный свет, но его было не достаточно.
            - Идем, - сказал Пикеринг, не оборачиваясь.
            - Я иду на улицу, - сказал я. - Мне нечем дышать. - Но начав спускаться, я услышал, как где-то внизу со скрипом открылась и закрылась дверь. Я замер, и услышал, как в ушах стучит кровь. Меня прошиб ледяной пот. Что-то очень быстро и как-то боком пересекло столб света, падающий сквозь открытую входную дверь.
            Глаза у меня закололо, голова закружилась. Боковым зрением я видел лицо Пикеринга, глядящего на меня сверху, со следующего лестничного пролета. Он с громким щелчком выключил фонарик.
            Существо в холе двинулось снова, в обратно направлении, но задержалось у края полосы света. И принялось нюхать грязный пол. От одной его манеры двигаться мне стало дурно, и я готов был упасть в обморок. Мне показалось, что это женщина, хотя в таком преклонном возрасте пол не всегда понятен. Голова была почти лысой, а кожа - желтого цвета. Существо больше походило на куклу, сделанную из костей и облаченную в грязную ночную рубашку, чем на пожилую даму. Да и как пожилые дамы могли двигаться так быстро? Оно перемещалась боком, как краб, все время глядя на дверь, поэтому лица я разглядеть не мог. Что, впрочем, к лучшему.
            Я был уверен, что если побегу, оно непременно посмотрит наверх и увидит меня. Поэтому я сделал два осторожных шага и зашел за угол следующего лестничного пролета, где уже прятался Пикеринг. У него был вид, будто он изо всех сил пытается не расплакаться. Я вспомнил о каменных статуях детей на улице и о том, что они держали в своих маленьких ручках, и тоже попытался сдержать слезы.
            Потом мы услышали, как внизу открылась другая дверь. Прижавшись друг к другу и дрожа от страха, мы заглянули за угол пролета, чтобы убедиться, что существо не идет за нами по лестнице. Но внизу была уже другая тварь. Я увидел, как она суетится возле двери, словно курица-наседка, и закричал бы, если б у меня не перехватило дыхание.
            Это тварь двигалась быстрее, чем первая, с помощью двух черных палок.  Скрюченная и горбатая, облаченная в пыльное черное платье, подол которого волочился по полу. Проглядывающее сквозь вуаль лицо было худым и болезненно-бледным, как личинки жуков, которых мы находили под отсыревшей корой деревьев. А когда она издала свистящий звук, уши у меня пронзила боль и кровь застыла в жилах.
            Лицо у Пикеринга было перекошено от страха, и такое белое, что было видно одни глаза. - Это пожилые дамы? - спросил он надломленным голосом.
            Я схватил его за руку.
            - Нужно выбираться отсюда. Может, с другой стороны есть окно, или еще одна дверь? Это значило, что мы должны были подняться по лестнице, пробежать через все здание и найти другой путь на первый этаж, а там - еще один выход.
            Я снова посмотрел вниз, чтобы проверить, что делают твари, и тут же пожалел об этом. Теперь кроме них там было еще двое. Высокий человек с похожими на ходули ногами поднял на нас неподвижное лицо. У него не было ни губ, ни носа, ни век. Он был одет в мятый костюм, на поясе у него висела золотая цепочка для часов. Перед ним стояло плетеное кресло на колесах, в котором лежал сверток, завернутый в клетчатые одеяла. Из-под одеял выглядывала маленькая голова в кепке. Лицо было желтым, как консервированная кукуруза. Первые двое стояли возле открытой двери, так что путь к отступлению был отрезан.
            Мы бросились вверх по лестнице в еще более жаркую тьму. Тело у меня стало каким-то тяжелым и неловким, ноги подгибались. Пикеринг с фонариком бежал впереди и с помощью локтей не давал мне обогнать его.  Я натыкался на его спину, запинался об его лодыжки, и сквозь его учащенное дыхание слышал, как он давится слезами.
            - Они гонятся за нами? - спрашивал он, не переставая. У меня не хватало воздуха в легких, чтобы ответить ему. Мы бежали по длинному коридору мимо десятков закрытых дверей. Я старался смотреть только вперед и знал, что окаменею от ужаса, если одна из дверей откроется. Мы с Пикерингом топали так громко, что я совсем не удивился, когда услышал за спиной щелчок открывшегося замка. Мы обернулись на звук - и это было нашей ошибкой.
Сперва нам показалось, что существо нам машет.  Но потом поняли, что костлявая дама в грязной ночной рубашке двигает своими длинными руками, чтобы привлечь внимание других тварей, поднимающихся по лестнице вслед за нами. Мы услышали, доносящееся из темноты суетливое шарканье ног. Я удивился, как эта тварь сумела разглядеть нас сквозь все эти грязные бинты, которыми была замотана ее голова. Снова раздался жуткий свист, и тут же стали открываться другие двери, будто выпуская спешащих из комнат тварей.
            В конце коридора была еще одна лестница, освещенная чуть больше, благодаря свету, проникавшему сквозь окно тремя этажами выше. Но стекло, похоже, было грязным, потому что на лестнице меня посетило чувство, будто мы оказались под водой. Когда Пикеринг повернулся, перед тем как броситься вниз по лестнице, я увидел, лицо у него блестит от слез, а по одной штанине расползается темное пятно.
            Спускаться вниз оказалось невероятно тяжело. Будто у нас совсем не осталось сил, будто страх высосал их из нас подчистую. Но не только он мешал нам бежать. Воздух был настолько сухим и спертым, что было тяжело дышать. Рубашка у меня прилипла к спине, подмышки взмокли. Волосы у Пикеринга были сырыми, он сильно замедлился, и я обогнал его. 
            Спустившись с лестницы, я вбежал в другой длинный и пустой коридор с закрытыми дверями, из конца которого шел сероватый свет. Решив немного передохнуть, я согнулся пополам и уперся руками в колени. Но бежавший сзади Пикеринг врезался в меня и сбил с ног. Он перепрыгнул через меня, при этом наступив мне на руку.
            - Они идут, - в слезах проскулил он и поковылял дальше по коридору.
            Поднявшись на ноги, я последовал за ним. Хотя эта идея мне не нравилась, поскольку если некоторые из них остались ждать нас в холле у входных дверей, а другие зайдут к нам с тыла, мы окажемся в ловушке. Я даже подумал о том, чтобы проникнуть в одну из комнат и выбить доски на окне.  Когда мы бежали по коридору мимо дверей, из них выходили словно разбуженные шумом твари. Из некоторых, но не из всех. Так что, возможно, стоило попытать счастья за одной из дверей.
            Я окликнул Пикеринга. Вместо оклика у меня получился какой-то сип, как у школьного астматика Билли Скида. Поэтому, видимо, Пикеринг меня не услышал, поскольку продолжал бежать. Когда я гадал, какую дверь выбрать, раздался тоненький голосок:
            - Можешь спрятаться здесь, если хочешь.
            От неожиданности я подпрыгнул с криком, словно наступил на змею, и уставился туда, откуда донесся голос. Из щели между дверью и рамой выглядывало лицо маленькой девочки. Она улыбнулась и открыла дверь шире.
            - Они тебя здесь не найдут. Мы можем поиграть с моими куклами.
            У нее было очень бледное лицо, на голове - черный чепчик, украшенный бантиками. Глаза у нее были покрасневшими, словно она долго плакала.
            Грудь у меня ныла, глаза жгло от пота. Пикеринга все равно уже было не догнать. Из темноты доносился топот его ног. Я понял, что больше бежать не могу, поэтому кивнул девочке. Она отошла в сторону, пропуская меня. Подол ее платья скользнул по пыльному полу.
            - Быстрее, - с возбужденной улыбкой произнесла она, затем выглянула в коридор, проверить, не идет ли кто. - Большинство из них слепые, но слух у них хороший.
            Я вошел в дверь. Оказавшись рядом с девочкой, я почувствовал странный запах. Так же пах раздавленный труп кошки, который я нашел в лесу однажды летом. И еще этот запах чем-то напомнил мне старый бабушкин комод, со сломанной дверцей и маленькими железными ключиками в наработавших замках.
            Девочка тихо закрыла за нами дверь и двинулась в комнату, высоко подняв голову, словно "маленькая леди", как сказал бы мой папа. Свет пробивался в комнату из красно-зеленых окон, расположенных под самым потолком. Сверху свисали две большие цепи со светильниками без лампочек. В конце помещения находилась сцена, с натянутым зеленым занавесом. По переднему краю сцены располагались софиты. Наверное, здесь когда-то был танцевальный зал.
            Высматривая выход, я проследовал за маленькой девочкой в черном чепчике к сцене и мы поднялись по одной из боковых лестниц. Девочка бесшумно скрылась за занавесом. Я пошел за ней, потому что больше идти мне было не куда, и я нуждался в друге. От занавеса пахло так плохо, что, пробираясь за него, мне пришлось зажать рот руками.
            Девочка расспросила, как мое имя и где я живу. И я рассказал ей, словно отчитывался перед учителем, который застукал меня за чем-то нехорошим. Даже назвал номер дома.
            - Мы не хотели вторгаться сюда, - сказал я. - Мы ничего не украли.
            Девочка наклонила голову на бок и нахмурилась, словно пыталась вспомнить что-то. Затем улыбнулась и сказала:
            - Все эти игрушки - мои. Я их нашла.
            Она указала на лежащих на полу кукол - маленькие фигурки людей, которые было плохо видно из-за темноты. Усевшись среди них, девочка принялась поднимать их по очереди и показывать. Но я слишком нервничал, чтобы уделять игрушкам много внимания. И мне не нравился вид какого-то матерчатого существа с вытертым, свалявшимся мехом. У него были стежки вместо глаз, уши отсутствовали. Руки и ноги были непропорционально длинными. И мне не нравилось, что существо все время держит голову прямо, словно смотрит на меня.
            Остальная часть сцены у нас за спиной была погружена в темноту. Виднелся лишь слабый отблеск белой стены вдалеке. Посмотрев со сцены на заколоченные окна, расположенные по правую сторону от танцпола, я увидел по краям двух листов фанеры, закрывающих застекленные двери в сад, полоски яркого солнечного света. А еще оттуда веяло свежим воздухом. Похоже, через те двери кто-то уже проникал сюда.
            - Мне нужно идти, - сказал я девочке, шепчущейся со своими игрушками у меня за спиной. Но только я собрался выбраться из-за занавеса, как из коридора, по которому мы с Пикерингом только что пробежали, донесся страшный шум: шарканье ног, стук палок, скрип колес, и улюлюканье. И этому параду, казалось, не было конца. Параду, который я не хотел смотреть.
            Когда толпа пронеслась мимо, главная дверь с щелчком открылась, и внутрь скользнуло какое-то существо. Я отпрянул от занавеса вглубь сцены и затаил дыхание. Девочка продолжала бормотать что-то своим отвратительным игрушкам. Мне захотелось зажать себе уши. В голову пришла безумная мысль положить всему этому конец, выйти из-за занавеса и сдаться той высокой фигуре на танцполе. Держа над головой потрепанный зонтик, она быстро вращалась, словно на крошечных бесшумных колесиках, скрытых под длинными грязными юбками, одновременно принюхиваясь. Под белой вуалью, закрепленной к краю полуистлевшей шляпы и над высоким воротником платья, я увидел фрагмент лица, напоминавшего корку рисового пудинга. Если б в легких у меня был воздух, я бы закричал.
            Я оглянулся на девочку. Но она пропала. На полу, на том месте, где она сидела, извивалось какое-то существо. Я быстро заморгал глазами. И на мгновение мне показалось, будто все игрушки задрожали. Но когда я посмотрел на Голли - куклу с пучками белых вьющихся волос на голове, она лежала неподвижно на том самом месте, где ее оставила хозяйка. Девочка спрятала меня, но я был рад, что она исчезла.
            Вдруг из душной глубины огромного дома донесся крик. Крик, полный паники, ужаса и вселенской скорби. Фигура с зонтиком еще немного покружила по танцполу, а затем бросилась из комнаты на звук.
            Я выскользнул из-за занавеса. Теперь издали доносилось какая-то оживленная болтовня. Она постепенно нарастала, эхом отдаваясь в коридоре, комнате и почти заглушала крики рыдающего мальчика. Его вопли кружили, отскакивая от стен и закрытых дверей, будто он бегал где-то в глубине дома по кругу, из которого не мог вырваться. 
            Я осторожно спустился по лестнице сбоку сцены и подбежал к длинной полоске жгучего солнечного света с одной стороны от застекленных дверей. Потянул на себя лист фанеры. Тот треснул, явив мне дверную раму с разбитым стеклом, а за ней - густые заросли травы. 
            Впервые с того момента, как я увидел скребущуюся у парадного входа старуху, я по-настоящему поверил, что смогу спастись. Я представил, как выбираюсь в проделанную мной дыру и бегу вниз по склону к воротам, пока все твари заняты в доме плачущим мальчиком. Но как только дыхание у меня участилось от радости скорого спасения, я услышал у себя за спиной глухой удар, будто что-то упало на танцпол со сцены. По подошве ног пробежала мелкая, щекочущая дрожь. Затем я услышал, как что-то быстро приближается ко мне, издавая при этом звук волочения.
            Я был не в силах оглянуться и увидеть перед собой еще одну тварь, поэтому я ухватился за не прибитый край фанерного листа и потянул изо всех сил. Образовалась щель, в которую я начал протискиваться боком. Сперва нога, потом бедро, рука и плечо. Внезапно моя голова окунулась в теплый солнечный свет и свежий воздух.
            Я уже почти выбрался, когда эта тварь вцепилась мне в левую подмышку. Пальцы были такими холодными, что кожу обожгло. И хотя лицо у меня было обращено к солнечному свету, в глазах у меня потемнело. Лишь мерцали белые точки, которые появляются, когда встаешь слишком быстро.
            Меня затошнило. Я попытался вырваться, но половина тела у меня будто отяжелела, а кожу кололо иголками. Я отпустил фанерный лист, и он захлопнулся, как мышеловка. Я услышал у себя за спиной какой-то хруст, и тварь заверещала мне прямо в ухо. От этого визга я оглох на целую неделю.
            Я сел на траву, и меня вырвало прямо на джемпер. Кусочками спагетти и какой-то белой, ужасно пахнущей слизью. Оглянувшись, я увидел торчащую между листом фанеры и дверной рамой костлявую руку. Я заставил себя откатиться в сторону, затем поднялся на колени.
            Двигаясь вокруг дома в сторону парадного входа и ведущей к воротам дорожки, я обратил внимание на ноющую боль в левом боку. Плечо и бедро уже не кололо, но они будто онемели. Идти было тяжело, и я испугался, то у меня могут быть сломаны кости. Я был весь в поту, меня знобило. Мне просто хотелось лечь в высокую траву. Меня стошнило еще два раза. Теперь выходила лишь одна желчь.
            Возле парадного входа, я лег на здоровый бок и пополз вниз по холму. Трава была очень высокой, поэтому полз я очень медленно. Я старался держаться дорожки, чтобы не заблудиться. Я оглянулся на дом только один раз и тут же пожалел об этом.
            Одна створка парадных дверей была все еще открыта. Я увидел в дверном проеме беснующуюся толпу. Солнечный свет падал на их грязные лохмотья. С улюлюканьем они дрались над чем-то. Над какой-то маленькой, темной фигуркой. Их тощие, хваткие руки рвали ее на куски.

*** 

            Сидящая у моей кровати, бабушка Элис закрыла глаза. Но она не спит. Она просто тихо сидит и гладит свою кукольную ручку, словно это самое дорогое, что у нее есть.

Исконный обитатель

Причины кризиса среднего возраста у мужчин хорошо задокументированы, поэтому мне нет нужды досаждать читателю чересчур подробным толкованием этого недуга. Но последствия, связанные с конвульсиями юности, и попытками человека получить более четкое осознание собственной смертности, в случае с Уильямом Аттертоном, оказались катастрофическими. Известие о его дилемме дошло до меня через Генри Берринджера.
            Уильям Аттертон, Генри Берринджер и я были стипендиатами колледжа в Сент-Леонард и состояли в одних и тех же объединениях выпускников, включая клуб в Сент-Джеймс, где мы с Генри обычно обедали первую пятницу каждого месяца, после чего прогуливались с сигарами вдоль улицы Мэлл. В нашем обеденном ритуале было много предсказуемых аспектов, главным из которых являлось обсуждение Аттертона и его нестабильного образа жизни.
            В конце июня Генри поделился со мной последними новостями насчет Аттертона. Всего пару недель назад Генри наткнулся в Ковент-Гарден на нашего общего знакомого, несущего огромную стопку туристических книг и руководств по автономному образу жизни. За импровизированным ланчем Аттертон рассказал Генри о своем намерении порвать с городской жизнью и начать вести "более простое существование в субарктических лесах Северной Швеции. Как минимум, четыре сезона. Я проживу там целый год. И впервые за все это время буду осознавать, что происходит вокруг меня, Генри. Изменения природы, небо, пение птиц, сам воздух..."
            "Снег и лед", - вынужден был вставить Генри.
            "Да, черт побери! Снег и лед. А между делом я буду с любовью разглядывать каждый кристаллик и снежинку".
            "Чего там будет предостаточно", - подытожил Генри. "А не разумнее было бы поехать туда на пару недель или хотя бы на месяц?"
            "Нет же! Я еду не для того, чтобы обо мне говорили "Глядите, какой молодец, прожил в хижине один целых две недели!". Ты не понимаешь, Генри, но я все больше осознаю, что вся моя жизнь состояла из компромиссов и полумер. Честно говоря, я не уверен, была ли у меня когда-нибудь собственная настоящая мечта. Не могу даже вспомнить, как я стал таким, или что я хотел сделать в жизни. Но я знаю одно: за тридцать лет в Сити (деловая часть Лондона - прим. пер.)  я ничего не сделал".
            Услышав эти новости, я тут же сделал такие же выводы, как и Генри. Мы оба не знали, от чего именно убегает Аттертон на этот раз, поскольку его план определенно имел все признаки побега, и тому было множество причин. Не хочу опускаться до сплетен, но Аттертон постоянно влипал в какие-то проблемы. Особенно, касающиеся чужих карманов. Несколько лет назад из-за его афер с недвижимостью кое-кто из его близких друзей лишился значительных сумм денег. Утверждалось, что он был причастен к быстрому закрытию одного ресторана. А его махинации с несколькими счетами привели к разорению как минимум одного пенсионного фонда. Кроме финансовых проблем, в начале его, так называемого кризиса , имелись свидетельства его романа с женой одного друга и любовной связи с дочерью коллеги, работавшей в его фирме стажером, и это с промежутком от силы в пару дней. Что касается его ухода из компании, то в Сити поговаривали, что оно было не совсем добровольным.
            Но в ходе обсуждения этого скандинавского мероприятия Генри никогда не видел у друга столь воодушевленного лица. Он описывал глаза Аттертона, как светящиеся чем-то сродни эйфории. Аттертон был тверд в своем решении.
            "И что, осмелюсь спросить, ты будешь делать в лесу целый год?" - спросил его Генри, вскоре после того, как оплатил счет за их ланч. Это был единственный вопрос, который Аттертон хотел услышать на эту тему. Наряду с его любовью к книге Генри Торо "Уолден, или Жизнь в лесу"  и пешим турпоходом по Скандинавии, который он восхвалял еще со студенчества, Аттертон отметил следующее: "Буду гулять. Плавать в Альваре. Спать на улице. Исследовать. Вернусь к рисованию. Я не касался карандаша уже двадцать лет. Мне часов в сутках не хватит. И видел бы ты жилище, которое я приобрел для своего изгнания, Генри. Его называют "фритидсюз"  или "стуга" , что означает "летний дом". Он находится в тридцати километрах от ближайшего города, в доисторическом лесу, пестрящем рунными камнями. Там есть даже деревянная церковь, относящаяся к четырнадцатому веку. К концу лета сотру себе локоть, делая графитом мемориальные отпечатки".
            Генри начинал уже разделять воодушевление Аттертона и почувствовал первые уколы зависти, пока не спросил, как они смогут оставаться на связи.
            "А вот тут загвоздка, Генри. Там, куда я направляюсь, нет мачт сотовой связи. Я даже не подключен к электросети. Воду для ванны буду брать из колодца, генератор заправлять мазутом и готовить свежепойманную рыбу на дровяной печи. Все очень просто. Я планирую проводить вечера возле костра за чтением книг, Генри. Для начала беру полное собрание сочинений Диккенса и Толстого. Так что полагаю, общаться будем через письма".
            Генри - не тот человек, который станет губить оптимизм друга, но когда Аттертон озвучил свои планы по изоляции себя в глуши чужой страны, он был наполнен учительским подозрением, что продумано далеко не все.
            "Я хочу снова пройти испытание, Генри. Настоящее испытание". Так, по сути, и было, но не в том виде, в каком он ожидал.

*** 

            Итак, в начале августа отважившийся жить в дикой глуши Аттертон в сопровождении большой коллекции книг и нескольких ящиков с теплой одеждой, оставил Генри, возложив на него задачу проверять его холостяцкую квартиру в Челси, время от времени спуская воду в унитазе, и вести в его отсутствие кое-какие дела. А ближе к концу августа началась их переписка. Но их общение быстро свернуло с намеченного курса.
            Остаток лета и большую часть осени я провел за границей, но по возвращении мы с Генри возобновили нашу традицию под названием "Первая пятница месяца". Однако мой дорогой друг сильно изменился. По его просьбе мы заняли столик рядом с кухнями клубной столовой, а не наши обычные места с видом на Грин-парк. За обедом Генри также проявлял все признаки высокого возбуждения, которое лишь частично унялось, когда сотрудники клуба задвинули шторы.
            "Говорю тебе, я устал от чертовых деревьев на сильном ветру, - сказал он, отметая мое предложение прогуляться вдоль Мэлла. Вместо этого мы удалились в библиотеку с графином брэнди, где он пообещал объяснить свое настроение и посвятить меня в летние события, послужившие причиной его дискомфорта. Сразу же стало очевидно, что, по уже заведенной традиции, единственной темой разговора должен был быть Аттертон, или "Бедный Аттертон", как Генри сейчас его называл. Только на этот раз история, рассказанная Генри, отличалась от любой другой, слышанной мной. И определенно повлияла на мое решение взять такси до дома в Найтсбридж, забыв об обычной прогулке домой вдоль зеленого периметра Гайд-парка.
            "Я хорошо понимаю желание утонченного человека уединиться в природной среде. И даже его стремление к историческому образу жизни. Но я боялся, что дефицит, или в случае с Аттертоном, полное отсутствие общества, приведет к избытку внутреннего диалога, что закончится лишь полным уходом в себя. И за время нашей короткой переписки выяснилось, что именно это и постигло беднягу.
            От него было три письма, и лишь первое содержало какой-то след первоначального энтузиазма по поводу его шведского предприятия. Возможно, я склонен недооценивать моего товарища, но вовсе не выбор припасов, добыча топлива, работа генератора или способность ориентироваться на местности доставили ему неприятности. Наоборот, за вторую неделю его нахождения там, он убрал со своего дома жуткое украшение из лошадиных подков, перекрасил его в традиционный для той местности темно-красный свет и заменил шифер на крыше с энтузиазмом, достойным скаута, пошедшего в поход. В светлые ночи он путешествовал, начал ловить рыбу в местных водах и дочитал "Холодный дом"  и "Крошку Доррит"  Диккенса.
            Но прочитав второе письмо, я не мог избавиться от подозрения, что Аттертон начал испытывать дискомфорт в окружающей его среде. Долина - находящаяся в северо-восточной части провинции Емтланд и достигавшая не более двадцати километров в поперечнике - была полностью отрезана от внешнего мира. Я хочу сказать, что в этом то и был весь смысл его отъезда туда. Но немногочисленное, в основном пожилое население местности, казалось, проявляло сознательное упрямство, оставаясь оторванным от современной Швеции.
            Несмотря на невероятную красоту земли и обилие диких животных, Аттертон верил, что местное население категорически против туризма. Шведский у Аттертона был почти на нуле, а местный английский был нетипично беден для Скандинавии. Поэтому тот маленький контакт, который он имел с ближайшими соседями, во время своих прогулок до границы долины, был единственным. И Аттертон счел его совершенно неудовлетворительным. Люди там либо посещали какую-то протестантскую секту с фанатичным уклоном, либо до степени абсурда почитали какие-то фольклорные традиции. Они проводили слишком много времени в церкви. И любое здание, ограда или ворота, на которые он натыкался в своих странствиях, были украшены железными подковами.
            И более того, они будто испытывали по поводу него беспокойство. Опасались не его, а за  него. И он чувствовал это. Пару раз, в универмаге и на почте, до которых ему приходилось ходить по десять километров, он слышал что-то про "плохую землю" и "дурной знак". Один старик, немного научившийся английскому в торговом флоте, посоветовал ему уехать до конца сентября, вместе с немногочисленными туристами, бывающими в тех местах летом, пока не наступила длинная ночь. В равной степени тревожило то, что другие шведы, казалось, только были рады избегать этого места. Что странно, учитывая множество рунных камней и несколько древних деревянных церквей, рассыпанных по лесам. Даже отмеченные на всех картах тропы для туристов, казалось, огибали этот край.
            Однако Аттертон признавал, что его интерес к региону значительно превышал его опасения. Это замечание прозвучало для меня как сигнал тревоги, учитывая то, как наш общий друг может быть невосприимчив к разуму и логике в своих мимолетных увлечениях.
            Так или иначе, прошло еще четыре недели, прежде чем я получил очередное письмо. И едва прочитав его наспех нацарапанное послание, я бегло просмотрел расписание самолетов и поинтересовался насчет автопроката в Северной Швеции.
            Вот. Смотри сам". - Генри протянул мне третье письмо от Аттертона.
            Дорогой Генри. 
            Я планирую уехать отсюда до конца недели. Предполагаю, что прибуду в Лондон через пару дней после того, как ты получишь письмо. Не могу тревожить тебя больше, чем встревожен сам, Генри, но что-то в этом месте не так. С уходом длинного дня, долина начала показывать мне другое лицо. Я уже не провожу много времени вне дома без необходимости. 
            Не сочти меня глупцом, но после полудня деревья уже совсем не кажутся мне уютными. И я понятия не имел, что порывы холодного ветра могут создавать такой яростный звук в лиственном лесу. Для осени он нетипично сильный и холодный. Можно сказать, свирепый. Лес какой-то неспокойный, но не такой оживленный, каким он бывает под воздействием воздушных потоков. Я считаю, что основные волнения исходят от стоячих камней. 
            В середине лета они были безобидными. Хотя даже тогда я не особенно любил холм, на котором стоит круг этих камней. Но я совершал очень серьезную ошибку, посещая то место, когда солнце скрыто тучами, либо садится за горизонт. И я полагаю, что, возможно, вмешался в какой-то коренной обычай. 
            Могу лишь догадываться, что это кто-то из  местных привязал свинью в том кругу. Видишь ли, когда вчера вечером я уходил гулять, я слышал отчаянные и тоскливые звуки, доносимые северным ветром со стороны круга. Я подошел и обнаружил несчастного борова, привязанного к центральному постаменту. В окружении такого количества мертвой дичи, развешанной в кругу дольменов, которое удовлетворило бы самый ненасытный аппетит. Видимо, выполнялся какой-то варварский ритуал. Постамент был буквально залит кровью птиц. Я счел это отвратительным. Поэтому, освободил борова и дал ему убежать в лес. Но, оглядываясь назад, я полагаю, что он был привязан там ради моей защиты. Как некий выкуп. 
            Видишь ли, все время, когда я находился среди камней, меня не покидало ощущение, что за мной наблюдают. В дикой местности чувства обостряются, Генри. И ты начинаешь доверять им. И я считаю, что запах крови и визг свиньи привлекли в то место что-то еще. Я чувствовал присутствие в ветре, которое, казалось, приближалось ко мне со всех сторон. Это ощущение пробирало до костей и бросало в пот. 
            Я не стал там задерживаться. И отправился домой, испытывая чувства, которые не могу адекватно описать. Честно говоря, так страшно мне не было даже в детстве по ночам. Но мой страх был смешан с какой-то дезориентацией и убежденностью в моей совершенной незначительности среди этих черных деревьев. Их шум, Генри. Мне казалось, будто я потерпел кораблекрушение в бушующем море. 
            Не успел я уйти далеко, как с той стороны, откуда я шел, донесся страшный шум. Как будто освобожденный боров испытывал невероятные страдания. Хотя тогда это было похоже на крики испуганного ребенка. Затем его визги резко прекратились, и эта внезапность была хуже самих криков. 
            Я бросился бежать. Так быстро, как только мог. Я бежал, пока не почувствовал, что сердце вот-вот не выдержит. Я сильно порезал голову о ветку и разбил колено о корень дерева, когда упал. А сквозь деревья за мной гнался холодный ветер. Вместе с его порывами до меня донесся вой, который еще долго, если не всю жизнь, будет отдаваться эхом у меня в голове. Здесь, на севере, обитают волки. медведи и песцы. Возможно, я даже слышал росомаху, или так мне показалось. Мне приходилось слышать лай шакалов, а также рев бабуинов в сафари, но вчера я готов был биться об заклад, что ничто в зверином царстве не могло издавать такой крик при охоте. В нем была какая-то жуткая нотка триумфа. И я убежден, что какое бы животное ни издавало этот вой, оно преследовало меня, Генри. Прошлой ночью я слышал какие-то звуки в загоне, в задней части дома. А этим утром я обнаружил следы. Такие не оставляют даже медведи. 
            Скажу лишь, что насмотрелся и наслушался я достаточно. В пятницу я должен добраться до аэропорта в Эстерсунде. А пока соберу вещи и закрою ставнями дом на зиму. Солнце утром еще яркое и сильное, и я чувствую, что это время суток здесь наиболее приемлемое. Утром мне придется трястись на велосипеде до почтового ящика, чтобы отправить это письмо. И пока я буду там, мне нужно будет сделать по телефону заказ в транспортной компании, чтобы они приехали за  мной и снаряжением через два дня. 
            Твой друг, 
            Уильям Аттертон. 
            Я молча вернул письмо Генри, и он продолжил рассказ.
            "Я с нетерпением прождал до конца недели и даже сделал опрометчивый звонок в шведское консульство, только чтобы выяснить, что ближайший местный орган власти находится в Радалене, в почти восьмидесяти километрах от дома Аттертона. Так как я не заявлял о каком-либо преступлении или несчастном случае, и, откровенно говоря, постеснялся пересказывать содержание письма по телефону, я решил, что лучше сам отправлюсь в Швецию в следующий понедельник. Пусть даже если мы разминемся. Хотелось бы думать, что кто-то из моих друзей, поступит так же, если получит от меня письмо подобного содержания, пока я нахожусь за границей. Я как минимум мог сопроводить бедного Аттертона домой и помочь ему получить профессиональную психологическую помощь.
            "Когда в понедельник, рано утром я летел на первом самолете в Стокгольм, пожилой швед, сидевший рядом, увидел разложенную у меня на коленях карту и спросил, не требуется ли мне помощь. Еще он обратил внимание, как я борюсь с четырьмя авторитетными путеводителями, в поисках дополнительной информации по Радалену. Там было упоминание о провинциях Норрланда, но очень мало говорилось про Емтланд, и совсем ничего про Радален. Поэтому я воспользовался любезным предложением своего попутчика и расспросил, как можно добраться до Радалена. На что джентльмен сразу же задал мне вопрос, такой же проницательный, как и его взгляд. "А почему вы хотите повидать Радален?" - Как и большинство его соотечественников, мужчина говорил на прекрасном, английском, и выражался четко и ясно.
            Какое-то время я не мог дать внятного объяснения, но джентльмен сообщил мне, что сам он родом из южной части Емтланда, но не живет там с юных лет и редко бывает в тех местах. Однако, несмотря на то, что большинству шведов не знакома репутация Радалена, представители его поколения, выросшие в той местности, вряд ли забудут истории, слышанные в детстве. Многие части Швеции более предпочтительны для гостей, чем Радален. В молодости ему было запрещено уходить так далеко на север.
            Конечно, я сделал вид, что поверил словам мужчины, и старался никак не проявлять свой скептицизм. Попросил его более подробно рассказать об этой репутации и упомянул о недавнем переезде туда моего друга. 
            Он начал рассказывать мне о вещах, которые сохранились в устной традиции, в отличие от тех, которые были задокументированы историками, подробно описавшими пережиток... скажем так, фольклора или вероучения, наблюдавшегося задолго до агрессивной колонизации Швеции христианской церковью. Видимо, даже в начале двадцатого века были еще распространены жертвоприношения животных. Они проводились в конце каждого лета, чтобы умилостивить исконных обитателей лесов, до наступления зимних лишений.
            Утверждалось, что эти исконные обитатели лесов - или Ра  - являлись страшными тварями, и служили основой для чудовищ из местных легенд. И всегда считалось, что леса опасны, если не принять определенные меры предосторожности. Лесники и егеря больше не могли бы бродить по ним, женщины не могли бы собирать дрова, а дети - играть там. Затем, в семнадцатом веке, в период пуританского рвения, имевшего целью смести остатки пантеизма в северной Швеции, обычай подносить дары был жестоко подавлен. Но сразу после введения цензуры, как утверждал этот парень, в северном Емтланде случился всплеск исчезновений. Сперва начал пропадать домашний скот, затем более уязвимые представители местных общин. И именно в тот период возникло конкретное предупреждение - Det som en gang givits ar forsvunnet, det kommer att atertas , которое джентльмен перевел для меня на английский. То, что некогда воздавалось, исчезло. И некто придет получить это назад. 
            Эта надпись была нанесена на столбы и вывески, как предупреждение для гостей, и, как правило, рядом с ней вывешивалась лошадиная подкова, символ, вызывавший у Ра  дискомфорт, из-за его неприязни к конникам.
            Несмотря на временный запрет, подношения вскоре возобновились в надлежащих для этого местах. А началось это в то время, когда скандинавы-поселенцы и исконные обитатели заключили те нелегкие соглашения. На этот раз церковь закрыла на это глаза, молча признав, что местная проблема вне ее компетенции и власти.
            Но все изменилось. Вкусы исконных обитателей, как утверждалось, были уже не такими, как прежде. Стали более низменными, как в древности. Во времена вмешательства церкви, Ра  заново открыли в себе вкус к мясу иного рода. А недобросовестным представителям местного населения вскоре было приказано оказывать помощь в возрождении столь оголтелого аппетита. Отсюда вытекает давнее предание о пропавших в Радалене путешественниках. 
            Постепенно местные общины ушли с территории обитания Ра , чтобы быть вне их досягаемости. Оставили свои дома и церкви, мигрируя на юг и восток. С наступлением века науки и здравого смысла эти древние обряды всячески старались выжить. Местные предания считались вздором, и лишь немногие люди, жившие ближе всего к долине, думали иначе. Сейчас эта местность является давно запущенной частью национального парка. Хотя джентльмен слышал что-то о том, что один девелопер перестраивает или ремонтирует старые виллы для продажи их под видом летних домов. Но эта идея не пользовалась успехом. При таком немногочисленном населении, в этой местности очень маленькая инфраструктура и почти нет местных служб.
            "Должно быть, один из тех домов и купил ваш друг", - сказал он в заключение, когда стюардесса подала нам копченого лосося и икру.
            Я слушал с интересом и некоторым беспокойством, но вскоре моя тревога сменилась раздражением. Я едва не осмелился сказать, что такие разговоры и ложная гипотеза, равносильны сказкам, сочиненным для детей, чтобы те не терялись в лесу. Так или иначе, все это укоренилось в изолированном воображении Аттертона, а затем глупость расцвела буйным цветом. Несомненно, под воздействием умирающего света и приближающейся зимы. Поэтому, чем быстрее я доберусь до него и верну его в наблюдаемый мир, тем лучше. Я говорю "наблюдаемый", потому что всегда отстаивал этот лозунг среди людей, склонных к экстрасенсорике, привидениям и пришельцам из других галактик. И это то, что я доверяю своим собственным глаза. Если это существует, то пусть проявится ".
            На данном этапе повествования я был удивлен тем, с какой жадностью Генри проглотил свой бренди.
            Описание путешествия неискушенными писателями может быть таким же скучным, как слайдшоу фотографий с отпуска. Поэтому я не буду притуплять сосредоточенность читателя подробностями перемещения Генри по Швеции в район Емтланд, а оттуда до границы Радалена. Достаточно сказать, что он арендовал автомобиль и нашел более подробную карту. Но чем ближе он подъезжал к местоположению Аттертона, тем сложнее становилось путешествие.
            "В тот момент, когда я съехал с основных автомагистралей и двинулся вглубь по второстепенным дорогам, меня буквально ошеломила непроходимость местных лесов. Я никогда раньше не видел в Европе ничего подобного. По-настоящему девственная природа, какой она остается в большей части северной Скандинавии. Неухоженный бореальный лес, сохранившийся с доисторических времен. И, наверное, до сих пор существуют многие мили зеленого массива, где еще никогда не ступала нога человека
            Примерно в шестидесяти километрах от Радалена стали появляться летние дома, разбросанные среди деревьев. Маленькие деревянные строения в старинном деревенском стиле, выкрашенные в темно-красный цвет. Должно быть, это были остатки поселений, отпочковавшихся от Радалена в восемнадцатом веке. И теперь здания использовались для летнего отдыха, но под конец сезона пустовали.
            Когда я оказался не более чем в двадцати километрах от долины, дома поредели, а затем и вовсе исчезли. Асфальтированная дорога сменилась гравийной, и местами ее ширины едва хватало для одного автомобиля. И даже при дневном свете я не мог избавиться от мысли, что последние из зданий, которые я видел среди деревьев, или на возвышенностях, сквозили одиночеством сильнее, чем остальные. Сами строения, казалось, намекали на близость с наиболее темными и безвременными глубинами долины. Я даже воображал, будто некоторые из домиков оглядываются за свои остроконечные плечи, в страхе ожидая того, что может выйти к ним из-за деревьев. 
            Упрекнув себя за предательство разума, я прервал этот ход мысли. Но даже у людей, лишенных воображения, к числу которых я причислил бы себя, хватает первобытного инстинкта, чтобы опасаться тенистых просторов необработанных лесов. Особенно когда сквозь тучи опускаются сумерки, окрашивая сам воздух у вас перед глазами и обещая непроницаемую темноту. Для меня уже не было сюрпризом, что в этих долинах укоренились легенды о Ра  и человеческих жертвоприношениях. Это было идеальное место для таких небылиц. Но байки байками, а мне нужно было найти моего незадачливого друга.
            Когда я был не более чем в десяти километрах от "фритидсюза"  Аттертона, то поймал себя на том, что делаю частые остановки, чтобы изучить карту. Свет мерк, а дорога извивалась настолько сильно, что я уже не понимал, где север, а где юг. Я заблудился. К тому времени я еще устал, проголодался, и уже давно утратил сосредоточенность. Внутри разгоралась раздражительность, а благоговейный трепет перед лесом быстро превращался в страх. Я уже задумывался, не придется ли мне коротать ночь на заднем сиденье машины.
            Но, к моему облегчению, спустя еще пять минут, граничащий с дорогой лес на мгновенье расступился, и я увидел в пассажирском окне церковный купол. В надежде найти кого-то, кто указал бы мне путь к дому Аттертона, я направил машину в сторону купола по дороге, которая была не шире тропинки.
            Церковь была длинным, одноэтажным, деревянным зданием, с куполом, служащим еще и колокольней, и примыкающим ухоженным кладбищем. Но мой краткосрочный оптимизм начал иссекать, когда я заметил, что все окна закрыты ставнями. А на деревянной арке, венчавшей маленькую сторожку и обеспечивавшей доступ на территорию через стену из сухой каменной кладки, между двух лошадиных подков, была вырезана надпись: Det som en gang givits ar forsvunnet, det kommer att atertas - То, что некогда воздавалось, исчезло. И некто придет получить это назад .
            Один, заблудившийся в национальном парке, в нескольких часах езды до ближайшего города, перед кладбищем, со сгущающимися вокруг холодными сумерками - на это предупреждение я меньше всего хотел наткнуться. И не успел я пройти через ворота и приблизиться к дверям церкви, как заметил, что козырьку крыльца прибита еще одна комбинация подков, защищающих вход в дом божий. Если эти примитивные железные символы действительно использовались, чтобы отгонять злых духов, то почему для таких целей не подошло распятие? Возможно,  - закричал раздражающий внутренний голос, - потому, что крест не распознается глазами, которые древнее этого символа.  Я закончил непроизвольную дрожь энергичной встряской, которая была необходима моим сведенным судорогой конечностям, усталым мышцам и измотанным чувствам, и принялся изучать здание.
            Мой стук в дверь, как и окрики, остались без ответа. А на застекленной витрине возле двери не было ни одного уведомления.
            В дальнем конце участка я обнаружил собрание больших рунных камней, и сделал предположение, что это более старое кладбище. И пока я смотрел на них, между ветвями и стволами окружавших меня деревьев сгущались тени, с меркнущим светом литья становились все темнее. Подняв воротник, чтобы защититься от порывов холодного ветра, я вынужден был вспомнить последнее письмо Аттертона. Не желая больше задерживаться, я вернулся к машине.
            Глаза жгло, в голове стучало. Включив верхний свет, я предпринял очередную отчаянную попытку разобраться с картой. Довольно скоро придется включить и фары. Только я собирался разразиться очередным потоком брани, когда я заметил на карте крошечный символ креста, который, видимо, указывал на церковь, возле которой я как раз припарковался. Если это так, то мне лишь нужно сделать разворот на 180 градусов, поехать к перекрестку, который я миновал два километра назад, и повернуть направо. Та дорога, или тропа, и приведет меня к домику Аттертона.
            Восстановив чувство ориентации, около семи часов вечера я сумел без каких-либо происшествий найти дом. Симпатичное красное здание с белыми козырьками и крыльцом, стояло на участке с белой оградой, окруженном не сколько подступающим, а сколько хищно тянущимся со всех сторон лесом. В паре футов уже ничего не было видно. Усыпанная листвой тропа бежала между деревьев и исчезала в бескрайней тьме.
            Я не получил ответа ни на стук в дверь, ни на окрики, пока с нарастающим чувством тревоги кружил вокруг дома. Я вспомнил, что Аттертон упоминал, что избавился от обилия подков на стенах. Но оказалось, что они снова были прибиты, в спешке и без особой заботы о симметрии. Окна были заколочены всеми подручными материалами. Куски сломанной мебели, дрова для костра, доски, вырванные из флигеля. Он же не это имел в виду, когда говорил, что нужно закрыть дом на зиму? Неужели он пришел к убеждению, что осажден неким сказочным существом?
            При более внимательном осмотре окон, даже в меркнущем свете дня, в задней части здания, в цветочных клумбах под окнами я случайно заметил следы вмешательства. Почва была вытоптана, а растения вырваны. Какой-то любопытный лось подходил полакомиться цветами или заглянуть в окна? А, может, медведь был выманен из леса запахом рыбы, которую Аттертон готовил себе на ужин? И шум, вызванный этим переполохом, трансформировался в нестабильном мозгу Аттертона в то, что он воспринял, как угрозу от некого незваного чудища.
            Проведя пальцами по деревянным подоконникам, я обнаружил в дереве ряд глубоких царапин, которые могли появиться вследствие поспешных и неловких попыток запечатать окна. И все же, несмотря на мое упорное обращение к здравому смыслу, меня внезапно поразила мысль, что эти метки говорили о попытках некоего сильного животного проникнуть в дом.
            Но одна вещь казалась неопровержимой. Оказавшийся в изоляции и перевозбужденный гнетущим лесом, Аттертон, должно быть, подвергся панике и сбежал. Ибо я был уверен, что он больше не является жителем Радалена.
            К этому времени, на землю стремительно опустилась ночь, и ледяной ветер шумел в кронах деревьев. Спустя более четырнадцать часов непрерывного путешествия - включая два перелета и поездку на автомобиле - я нуждался в крыше над головой, еде и отдыхе. Возвращаться в темноте туда, откуда я прибыл, было бы идиотской затеей. Поэтому я быстро принял решение: я заберусь в дом и разведу огонь. Сперва попробую вскрыть дверь монтировкой или каким-нибудь инструментом из сарая.
            Но признаюсь, к тому времени, меня подстегивало не только утомление. Я счел тяжелую, напряженную атмосферу долины особенно неприятной. Из темноты доносились запахи гнилых листьев и сырой земли. И, если не ошибаюсь, в ночном воздухе присутствовал запах животного. Не такой жгучий, как от свиньи, но и менее землистый, чем от коровы. Какой-то резкий и пахнущий псиной. Может, Аттертон использовал для обработки сада местный навоз? В любом случае, я хотел избавиться от этого зловония".
            С помощью лопаты из сарая я отжал замок и пробрался в темный дом. Прежде чем проверить оставшуюся часть первого этажа, нашел на кухне масляную лампу и зажег. Потолки были намного ниже, чем я ожидал, и все место пахло древесиной, дымом и парафином. Я зажигал лампы везде, где находил.
            Как Аттертон и говорил. дом был очень простой. Скудно, без излишеств обставленный и выкрашенный изнутри в белый цвет. Интерьер напомнил мне лыжное шале и игровой домик ребенка одновременно. Все казалось каким-то маленьким и тесным, особенно кровати в двух спальнях на втором этаже. Небольшие деревянные ящики, построенные под скатом крыши.
            Осматриваясь, я понял, что Аттертон так и не закончил сборы. Как мне показалось, он начал паковать одежду в коробки в главной спальне, и книги в гостиной, но не закончил, будто ему что-то помешало.
            Все поверхности на кухне были усеяны мусором, произведенным за последние несколько дней его проживания, металлическое ведро у задней двери доверху заполнено. Сама дверь была заколочена оторванными с пола досками. Аттертон ел из консервных банок и нормировано использовал воду, набранную в несколько эмалированных кувшинов. Возле плиты лежала гора дров, поднятых из погреба с сухими продуктами, в котором я нашел остатки его припасов.
            Поэтому я пришел к мысли, что Аттертон забаррикадировался в доме, оставался там пару дней, а затем сбежал. Как еще я мог расценивать увиденное?
            Обдумывая произошедшее с Аттертоном, я угостился крекерами, маринованной сельдью и довольно интересным местным пивом. Я решил подождать до утра, а затем провести беглый осмотр окружающей местности, на тот случай, если Аттертон получил травму, либо полностью сбрендил и бродит там, как Король Лир по проклятой пустоши. Потом я доберусь до ближайшего населенного пункта и уведомлю власти о состоянии дома и рассудка Аттертона, на тот случай, если потребуется организовать более тщательный осмотр местности, или отследить его местонахождение по записям авиакомпаний и т.д. А пока я расположусь в гостиной, где разведу огонь. Спать буду в кресле, завернувшись в одеяла.
            С помощью расставленных по комнате масляных ламп и ревущим в камине огнем, я изо всех сил старался ослабить гнетущую мрачность этого места. Признаюсь, этот дом и его атмосфера сильно меня беспокоили. Все окна были заколочены и укреплены кусками древесины, к каждой двери внутри дома прибиты подковы. Ветер бесновался снаружи, в ветвях деревьев, сотрясал стены и завывал под балками комнаты. А когда наступила ночь, вся структура дома была охвачена всевозможными стонами, скрипами, стуками и сквозняками. Как Аттертон собирался жить здесь один, целый год, было вне моего понимания. Само по себе такое решение уже предполагало наличие психического расстройства. Казалось, его святилище быстро стало тюрьмой. И эту теорию подтвердило то, что я нашел среди его бумаг.
            Кроме его записей, подробно описывавших его домашние хлопоты, ремонт и намерение разбить огород, я обнаружил несколько сильно исчирканных карт. На них были отмечены тропы, которыми он ходил, водоемы, где он ловил рыбу, круг камней на возвышенности к востоку от участка, и неряшливая пачка набросков углем. Среди рисунков были изображения дома с разных углов, пойманной им форели и церкви, которую я уже видел. Я счел, что все эти работы были сделаны еще до того, как одержимость камнями взяла верх. Дело в том, что там было множество притирочных копий, снятых с рунных камней на холме, и десятки набросков этого круга изнутри и снаружи. И пролистывая бумаги, я заметил, что он начал сопровождать рисунки подписями. Одна страница особенно привлекла мое внимание. Она была озаглавлена "Снято с Длинного Камня", и представляла собой притирочную копию с выветренного гранитного дольмена. Ниже он добавил к грубому оттиску подробное пояснение в виде рисунков в разрезе и дополнительных набросков. К этим убедительным орнаментам я сразу же испытал отвращение. "Кто я такой, чтобы судить об этом?"  - написал он внизу страницы.
            Действительно, кто? Если верить наброску Аттертона, на камне был вырезан силуэт кого-то существа, слишком высокого и тощего, чтобы быть человеком. Его длинные обезьяньи конечности заканчивались копытами. По-видимому, оно шагало через всю поверхность камня и тащило за собой за волосы более мелкую фигуру. Вторым персонажем на рисунке, похоже, был ребенок. И существо увлекало его к какой-то вырезанной в другом конце камня груде, напоминающей хранилище костей. То есть, если эта гора палок была черепами, ребрами, бедренными костями и тому подобным.
            Уверяю тебя, мои глаза не стали задерживаться на этом наброске. И я начал проявлять более пристальный интерес к дикому завыванию ветра в маленьком доме. Балки выслушивали эту пламенную речь налетающих со всех сторон порывов. И я сразу же вспомнил, что шум сильного ветра может создавать звуки присутствия в пустых комнатах, особенно в тех, которые над головой. Еще у меня было подозрение, что силы природы готовятся к чему-то, или предвещают чье-то прибытие. Я мог бы поклясться, что в ветре было ощущение какого-то ожидания.
            Ознакомившись с последним эскизом Аттертона, признаюсь, я вылез из кресла, чтобы выбросить его из окна за головой.
            Дело в том, что последний рисунок представлял собой грубый, сделанный нетвердой рукой отпечаток следов, которые, как утверждал Аттертон, он обнаружил за воротами, в задней части сада и под окнами гостиной. Это были отпечатки определенно двуного существа, близкие по форме с человеческой ступней, за исключением размера и длины когтистых пальцев, включая шестой на пятке. Как у кошки, которым она потрошит свою жертву. В качестве примечания Аттертон также добавил дату произведения. Это было за четыре дня до моего прибытия. Рисунок он снабдил комментарием: "Ни подковы, ни огонь его больше не сдерживают, и оно собирается проникнуть в дом". 
            Я пытался убедить себя, что это скорее вымышленное свидетельство зародилось в глубоко потрясенном рассудке. Доведенном до крайности фантазиями и гипотезами, заблуждениями и подозрениями, ветреной суровостью климата и призрачной атмосферой ландшафта.
            Я отложил наброски и, крепче сжав кочергу, постарался найти более походящее отвлечение от тьмы и не утихающего ветра, чем иллюстрации Аттертона. Попытался читать "Большие надежды"  Диккенса, но моя концентрация неоднократно прерывалась внезапными порывами ветра за стенами гостиной, отчего фундамент сотрясался, и свечи начинали мерцать. Но вскоре после полуночи я к счастью поддался усталости, вызванной путешествием, свежим воздухом и новой обстановкой, и задремал в кресле. Ни сердитый рев ветра, ни глухой стук по крыше не мешали больше моим векам сомкнуться.
            Но довольно скоро громкий грохот, наполненный треском дерева, разбудил меня и заставил вскочить на ноги.
            От огня в камине остались лишь красные угольки, и две лампы потухли.
            Страшный шум исходил из передней части дома, и самого уязвимого места, как кричал мне внутренний голос. Ранее я сломал основной замок, хотя при этом две металлические задвижки остались на месте. И это была единственная точка доступа, не укрепленная шестидюймовыми гвоздями и балками. Я предполагал, что Аттертон не стал блокировать этот выход на случай побега. Неспособный провести еще одну ночь в этой ловушке, как кролик в норе, он, должно быть, рванул отсюда в свое последнее утро.
            Держа в руках лампу и небольшой топорик, которым я рубил щепки для растопки, и спотыкаясь, я двинулся через гостиную и темную кухню в маленькую прихожую возле входной двери. И тогда мне в голову пришла мысль: Может, это Аттертон пытается проникнуть в дом?  Кто знает, сколько часов он пробыл в лесу? К тому времени он мог быть уже полусумасшедшим. Но когда я увидел состояние двери, тут же стряхнул с себя остатки сна. И сразу отказался от теории о пытающемся вломиться Аттертоне. Кроме того у меня не хватило даже духу позвать его по имени.
            Петли и задвижки были вырваны из стены и свисали с выбитой двери. Она была подвергнута мощному удару снаружи. Разве мог человек обладать такой силой? Даже сумасшедший?
            Налетевший на меня шквал ледяного ночного воздуха не сумел развеять значительно усилившееся зловоние, исходившее от деревьев вокруг сада, и которое я уловил ранее. Запах сырой лесной почвы с примесью едкого звериного смрада, того, который сшибает с ног возле грязного вольера в зоопарке. И это зловоние заполнило дом.
            Я не мог заставить себя даже выйти на крыльцо и осмотреться. Я стоял в прихожей, охваченный смятением. И внезапно понял, почему Аттертон был так уверен в необходимости баррикад. Некто или нечто терроризировал это место под покровом безлунных ночей. И нападавший обладал значительной силой и размерами.
            Я поднял лампу и попытался посветить немного в дверной проем и за его пределы. Прищурившись, я смог различить лишь край крыльца и темнеющую за ступенями траву.
            Лампа замерцала и едва не потухла от очередного порыва ветра, налетевшего через лужайку из-за деревьев.
            "Кто там?" - крикнул я надломленным как у подростка голосом.
            Я поставил лампу себе под ноги и стал поднимать дверь, когда услышал звук шагов. У себя за спиной. На кухне. Темной кухне, через которую я только что прошел, с широко раскрытыми глазами, хоть и сонный.
            Затем скрипнула еще одна половица. Вслед за этим раздалось фырканье. Вроде того, какое издает бык.
            То, что выбило дверь, находилось в доме вместе со мной. Я перестал дышать, настолько дезориентированный острым ужасом, что лишился дара речи. Я захныкал, как ребенок, и съежился, словно ожидая удара сзади. Еще один звук из тьмы, и я был уверен, что у меня остановится сердце. Я был не в силах повернуть голову и посмотреть, что стоит у меня за спиной.
            Затем я услышал его снова. Скрип половицы под очередным шагом, еще ближе. И было в этом звуке что-то еще, какое-то царапанье, что вызвало в памяти картинку из набросков Аттертона. Длинная когтистая лапа, только сейчас она двигалась по деревянному полу ко мне.
            Я резко развернулся, уронив лампу на бок. И ее стук заставил меня втянуть в себя воздух и закричать:
            "О, боже!".
            В тот момент я увидел на кухне незваного гостя, склонившегося и напрягшего длинные конечности.
            Скажем так, я увидел нечто . В основном я увидел силуэт, и то мельком, прежде чем лампа потухла. Но я уверен, что разглядел в этой притаившейся фигуре влажный нос, желтые клыки и кроваво-красные глаза на черной морде. Голова находилась под самым потолком. Именно из-за него оно стояло сгорбившись, не способное выпрямиться, даже согнув в коленях тонкие ноги.
            Я выбежал из дома во тьму, в направлении машины. И ударился в нее коленями в тот самый момент, когда под чьим-то тяжелым весом хрустнула лежащая на полу дверь. Я предположил, что по ней прошли или пробежали. А это значило, что нарушитель теперь был на улице, где-то рядом со мной.
            По привычке я запер автомобиль и поставил на сигнализацию, которая сработала, когда я со всех ног налетел на него. Оглядываясь назад, я считаю, что именно вой "сигналки" и спас мне жизнь. Похоже, он на мгновенье ошеломил моего преследователя, и мне хватило времени достать ключи из кармана курки, открыть машину, и проскочить на водительское сиденье. Если б не те несколько бесценных секунд, я вряд ли когда-либо покинул бы Радален. И я убежден, что Аттертону это сделать не удалось.
            Машина глохла три раза. Один раз потому, что оставил ее заведенной. Второй раз потому, что двигатель был холодным. А в третий потому что, когда я включил фары, я заметил в зеркале заднего вида нечто, залитое красным светом, что заставило меня в шоке оторвать ноги от педалей.
            Когда я сумел привести машину в движение и рванул через лужайку на узкую подъездную дорожку, забыв про осторожность, оно  не отставало от меня. Иногда неслось припрыжку вдоль дороги, в паре футов от заднего бампера. А иногда бежало между деревьев на обочине, вровень со мной. По крайней мере, я думаю, что это преследовавшее меня существо так поцарапало машину. А когда я замедлялся на поворотах, нечто пыталось удержать автомобиль на месте. В ту ночь оно намеревалось поймать меня, и думаю, преследовало меня более десяти километров.
            Я ехал сквозь ночь в столь желанный рассвет, до самой Кируны, где поднял тревогу по поводу исчезновения Аттертона. После чего мне пришлось заплатить более двух тысяч фунтов за ущерб, нанесенный лакокрасочному покрытию машины и дверным панелям".

*** 

            Закончив свой рассказ в библиотеке клуба, Генри выглядел еще более бледным и напряженным. Эпилог он сумел выдать лишь после очередного стаканчика бренди.
            "Аттертона так и не нашли. Компания по переездам прислала фургон в пятницу перед моим прибытием, но они обнаружили дом в том же состоянии, что и я. Пустым и грубо заколоченным. В самолет Аттертон так и не садился. И никогда не покидал долину.
            Перед тем как выпал первый снег, лесная комиссия и военные обыскали местность и не нашли никаких существенных следов Аттертона. Они так и не смогли пролить свет на его исчезновение. Даже осматривали долину с вертолета, но не обнаружили ничего необычного, кроме велосипеда, брошенного примерно в трех километрах от "фритидсюза" . Хотя владелец велосипеда так и не был установлен, я думаю, что он принадлежал нашему другу.
            В Швеции бедняга Аттертон до сих пор числится пропавшим без вести".

Материнское молоко

Словно деградировавший король-изгнанник, Саул спит здесь, на своем картонном троне, каждый день, в одно и то же время. Все семь футов его туши отдыхают. Толстые конечности распластаны среди коробок и акров пузырчатой пленки. Огромная голова запрокинута назад и издает звуки удушья. Физиономия с жировыми складками под подбородком светится в полумраке склада, словно лунный лик.
            Здесь, на окраине города, среди пустующих фабрик, в этом металлическом лабиринте из простирающихся в бесконечность стеллажей цвета боевых кораблей, нас работает всего двое. Жужжащие на гофрированном потолке флуоресцентные лампы выбеливают нашу кожу. Менеджеры из далекого офисного здания никогда не удостаивают нас своим вниманием. Водители, приезжающие сюда за грузом, избегают нас. Квадратные горы коробок, которые мы упаковываем, запечатываем и складываем в штабеля, в конце дня загружаются в грузовик, припаркованный у гигантских ролловых ворот.
            Когда я смотрю, как Саул спит до второй половины дня, когда обычно начинается работа, мне кажется, что я мог бы убежать. Но всякий раз, когда я отхожу слишком далеко, он начинает издавать звуки, напоминающие утечку газа. Думаю, он видит меня сквозь свои липкие веки.
            Саул, - шепчу я. - Саул, Саул, пора.
            Я говорю тихо и держусь на расстоянии от этой гипсовой массы, когда пытаюсь разбудить ее. Он всегда пугает меня, когда беззвучно пробуждается ото сна, либо когда появляется из темных рядов.
            Передо мной открывается один глаз. Пустой глаз серой акулы. Вскоре к нему присоединяется второй, и они начинают двигаться в рыхлых изгибах глазниц. Из влажных губ раздается какой-то звук, будто бильярдный шар перекатывается от одной щеки к другой. Затем Саул начинает говорить, еле ворочая чрезмерно большим языком. Но его речь я научился понимать. Молоко. Он хочет молока. Затем мы работаем еще какое-то время до вывоза груза.
            Подняв с маленького белого столика металлическую фляжку, я качаю в руках эту булькающую торпеду и передаю в его влажные лапы. Огромные ручищи, напоминающие на ощупь холодный сыр, осторожно берут ее. Отворачиваясь, я слышу жадное хлюпанье, но не слежу за процессом кормления. Он напоминает мне о ней, о матери . Матери Саула. И моей матери, как она считает.
            Закончив, он сигнализирует мне хрюканьем, и я забираю у него фляжку. Крепко завинчиваю крышку и вижу, как дрожат у меня руки. Когда я несу фляжку обратно к маленькому белому столику, внутри у меня будто все переворачивается. Голод с урчанием просыпается во мне, и я чувствую, как Саул улыбается у меня за спиной. В прошлом я только добавлял молоко в чай, но теперь не в силах устоять перед таким изысканным лакомством. По ночам мне снится молоко.

*** 

            Закончив работу, мы снова идем в место, которое Саул называет домом. Дом на холме, защищенный забором и скрытый деревьями и тьмой. В автобусе кроме нас уже никого нет, и мы сходим возле больших дубов у подножия холма. Затем автобус разворачивается, словно сам по себе, потому что водитель не перестает таращиться на нас.
            Основание холма опоясывает изгородь из старых железных прутов с заточенными концами, но у Саула есть ключ от тяжелых ворот, которые мне не сдвинуть с места. Он отпирает замок, и мы проходим за ворота. Они с грохотом захлопываются у нас за спиной.
            В полном молчании мы двигаемся сквозь черные зазоры между стволами деревьев. С земли поднимается тяжелый запах сосновых иголок и сорняков. Лиственный навес над нашими головами закрывает свет. Тьма давит на нас, и у меня появляется странное чувство. Лесные запахи наполняют мой мозг густой жирной сонливостью, которая обволакивает меня и забирается в глаза. Но деваться мне больше некуда, поэтому я следую за Саулом, ковыляющим вверх по тропинке в беспокойный лес. Я представляю себе детей, разбегающихся от мокролицей твари, идущей впереди меня. Порхающих словно маленькие призраки, как тогда, когда я сбежал и вслепую помчался в торговый центр, полный рождественских огней. Какой же переполох я устроил! Увидев свое отражение в одной витрине, я разрыдался, как ребенок. Большой, толстый, бледный ребенок. Это было очень давно, и с тех пор я больше не убегал.
            Я несу молочную банку, которая теперь пуста и которую я должен приносить домой каждый день. Я иду, мотая головой из стороны в сторону. Где-то рядом порхают птицы размером с собак. Они шумят в подлеске, и их крылья хлопают, щелкая, как влажная кожа. Я не вижу их, но Саул говорил, что это остатки местной дичи. Не могу представить себе фазанов. Мой разум пытается увидеть зеленовато-голубых птиц, клюющих землю поблизости, но когда я слышу их, сердце у меня  подпрыгивает к самому горлу. И так каждую ночь, хотя я не раз ходил через эти деревья.
            Когда мы поднимаемся мимо огромных дубов и хвойных деревьев, Саул издает запах. Что-то бурлит в его дряблом теле и пахнет серой. Теперь я издаю такой же запах. Это от молока. От тех галлонов вспененной сладковатой жидкости, которые мы поглотили.
            Пройдя несколько акров темного леса, мы подходим к домам, которыми семья Саула владеет дольше, чем они помнят. От подножия холма эти два белых здания не видно, поскольку они скрыты резко сгущающемся в этом месте лесом. Верхние ветви деревьев переплетаются над заостренными, крытыми красной черепицей крышами, заслоняя собой звезды. И лишь оказавшись в центре сада, через маленькую дыру в верхушках деревьев можно увидеть небо, будто ты находишься на дне огромной чаши с неровными краями.           Вернувшись из своего первого побега, я, двигаясь на четвереньках, целую вечность пытался отыскать садовые ворота - настолько я был напуган громким хлопаньем крыльев в окружающем меня лесу. В конце концов, лишь мой желудок смог привести меня к воротам и домам, где хранилось молоко.
            Пройдя через скрытые ворота и изгородь из деревьев, первое, что мы видим, это бледную лужайку. Здесь растет молочно-зеленая трава. Она короткая и мягкая, а почва под ней черного цвета, если ковырнуть пальцем. Лужайка идеально ровная и приятно пахнет. Удивительно, что среди всех этих деревьев находится такой круг травы. Будто вершина холма была подстрижена специально для домов и танцев, о которых я грезил.
            Сегодня вечером, как только я оказываюсь в саду, эта трава привлекает мое внимание, и я задерживаю на ней взгляд. Она растет в моих снах. Иногда посреди ночи я представляю себе, что просыпаюсь лицом вниз, упираясь носом и ртом в мягкую перину лужайки и посасывая ее сахарные травинки. А еще эта сияющая под светом ярчайших лун, лужайка часто напоминает большой пруд. Я люблю смотреть на нее из окна и вспоминаю свои сны. Хорошие сны. Не те плохие, в которых по ее яркой поверхности двигаются всякие существа.
            В домах сейчас тихо и темно. В окнах нет света, и своими квадратными белыми стенами они напоминают мне сараи, в которых живут фермерские животные. Вокруг большой прочной постройки нет ни цветов, ни кустарника. Она разделена на два дома тонкой внутренней стеной. Каждая задняя дверь обращена на молочное пастбище и ведет на кухню. Словно одинокие часовые эти дома сторожат небо, скрытые для лежащего под ними мира.
            На кухне нашего дома мы зажигаем лампы, наполненные розовым маслом, и начинаем ждать. Но ждать никогда не приходится очень долго. Они спешно входят через заднюю дверь. Мать и брат, Итан. До того, как я начал пить молоко, мне было интересно, что они делают в соседнем доме без света. Но как только начал пить, перестал думать об этом.
            Будь тише воды, ниже травы. В присутствии матери лучше не поднимать глаз. Она крупнее первого сына, Саула, но кожа такая же бледная. Опустив глаза в пол, я вижу нижнюю часть ее цветочного платья, местами прилипшего к тучному телу. В розоватом свете, среди мечущихся теней я вижу торчащие из-под подола воробьиные ноги, будто ее рыхлое тело было насажено на два костных стержня, чтобы оно не каталось по полу. Но эти ноги очень быстрые. Обычно у меня едва хватает времени забежать наверх и спрятаться у себя в комнате, когда я слышу топот ее ног, спешащих из соседнего дома.
            Она разговаривает со мной низким, гулким голосом. Говорит, что я поступил неправильно. Отводя взгляд, я смотрю на крошечную эмблему "Дэйнти Мэйд" на эмалированной плите, стоящей возле шаткого кухонного стола. Прочитывая буквы, чтобы отвлечься от ее голоса, я вижу, что они сделаны из хрома, как названия на радиаторных решетках старых машин.
            - Посмотри на меня, маленький ублюдок, - говорит она.
            Я качаю головой. Не хочу смотреть. Меня тошнит от нее. Даже сильнее, чем от собственного отражения в зеркале. Наверное, поэтому в нашем доме нет зеркал, но в окне автобуса я всегда вижу, что молоко сделало с моим лицом.
            Под ее тощими ногами мечутся тени, возможно, отбрасываемые ее быстро двигающимися короткими руками. Ее хриплый голос становится громче. Я медленно поворачиваю свое пылающее лицо от эмблемы "Дэйнти Мэйд" и смотрю на ее голые руки. Локтей у нее нет. Пупырчатые культи заканчиваются детскими ручками. Кукольные пальчики шевелятся, словно анемоны в заводи.
            - Посмотри на меня, маленький ублюдок.
            На этот раз я подчиняюсь.
            Белые глаза с багровыми зрачками торчат, как шпильки из похожего на подушку лица. Голову венчает бесформенная копна тонких белых волос. Вокруг влажного рта тоже растут волосы.
            Она говорит, что я поступил неправильно.
            - Никогда не приноси домой молоко и хлеб с улицы. Сколько раз тебе повторять?
            Она думает, что я уже готов. Готов к чему? Разве она не понимает, что я всегда буду цепляться за остатки своего прежнего "я"? За те нечеткие образы, которые жили в моей памяти до того, как во мне начала разгораться жажда молока?
            Этот нагоняй означает, что она побывала в моей маленькой комнатке и рылась в моих вещах. Совершенно одна в неосвещенном доме, прибирается, пока я на работе, и шарит вокруг. Представляю ее лицо, когда она обнаружила каравай и коробку обычного молока, которые я принес вчера домой. Могу поспорить, что она кричала.
            Разнос вскоре заканчивается. Она собирается оставить меня сегодня без молока. На лице у меня, должно быть, появляется выражение ужаса. Я чувствую, как растягиваются мои пухлые щеки и морщится лоб. Но потом она улыбается. Все же, я получу свою долю.
            - Где грязное белье? - спрашивает она. - Давай мне все.
            Из-за подола ее желто-коричневого, похожего на цирковой шатер платья появляется Итан. Он рад меня видеть, и хочет, чтобы разнос закончился. Он резвится, как щенок. Что-то лепечет мне своим странным жужжащим голосом. Но я с трудом понимаю смысл его слов, даже спустя все это время. В мои обязанности входит развлекать Итана, поэтому, чтобы угодить бдительной матери, я все время стараюсь изображать глупую улыбку, пока не начинает болеть лицо. Его маленькое тельце носится по кухне, словно бочка на крошечных ножках, волосатых, как у старика. Лепечет, лепечет, лепечет. Он когда-нибудь вообще затыкается? Иногда я хочу шлепнуть по его маленькому поросячьему лицу. Но он лишь убежит в соседний дом и пожалуется матери.
            Собрав белье в белые наволочки для подушек, мать уходит из кухни к себе домой. Саул, Итан и я сидим на кухне вокруг деревянного стола, в мерцающем розовом свете и ждем. Своими локтями мы качаем стол, на котором стоят масляные лампы. Их свет отбрасывает рябь на коричневые шкафы, блестит на стеклянных окнах и отражается от фарфоровых тарелок, к которым нам запрещено прикасаться. 
            Мы начинаем тяжело вздыхать и зевать, когда слышим, что мать возвращается. Она идет вразвалочку через лужайку, заставляя нас ждать, как огромная ощипанная гусыня без клюва.
            Молоко! Вот молоко, пенящееся и плещущееся в больших, цвета слоновой кости кувшинах. Она несет его на широком жестяном подносе, раскрашенном в зеленые, синие и красные полосы. Ее крошечные пальчики держат поднос под подбородком - ей он всегда кажется очень тяжелым. По одному кувшину каждому. Саул, Итан и я начинаем немного поскуливать от волнения. Запах теплых сливок заполняет мои ноздри, и я почти вижу маленькие пузырьки на поверхности жидкости. Это все равно, что голодать и умирать от жажды, находясь рядом со свежим лакомством. Нужно пить быстро. Глотать большими глотками, давая молоку загустеть в тебе, и так, пока не наполнится живот. А еще хлеб. Жирный хлеб, смоченный в сливках.
            - Спокойно, мальчики, - говорит она.
            Но мы слышим лишь шипение, когда закрываем глаза и начинаем есть.

*** 

            После трапезы я бегу к себе наверх, чтобы убедиться, что мать ничего не стащила. Я знаю, что она была у меня в комнате, чтобы забрать обычные хлеб и молоко, которое кажется мне теперь пресным, жидким, и меня от него тошнит. Оно выходит фонтаном, едва коснувшись моего желудка. Но может, - говорю я себе, - приносное молоко сможет ослабить силу материнского.
            В спальне я начинаю рыться на дне пахнущего нафталином шкафа, проверяя свой маленький тайник. Там, в обувной коробке, должны быть расческа, бумажник и сломанные часы. Все остальное исчезло. Раньше там лежали письма, перевязанные резинкой, но мать забрала их. Этот дом не имеет номера, и семье все равно никто не пишет. Но раньше люди писали письма в контору, где работаем мы с Саулом. Какое-то время одна девушка присылала письма и открытки, и мне нравилась одна, с надписью "С днем рожденья". Большие розовые буквы спереди, и синее число "30" внутри.
            И хотя больше из коробки ничего не пропало, я вижу, что содержимое было потревожено. Маленькие ручки матери побывали здесь. К счастью, у меня под матрасом сохранилось фото девушки. Я хочу помнить ее. Как и там, в конторе, пока голод не начинает расти, и я не принимаюсь кружиться вокруг маленького белого столика с лежащей на нем металлической фляжкой. Но когда я не нахожу фото девушки с угольными глазами, худеньким тельцем и длинными каштановыми волосами, ярость выплескивается наружу. Мать забрала снимок вместе с хлебом и молоком.
            Ярость закипает во мне, и на теле выступает пот. Я снова решаю сбежать. Появляются те же чувства, что и раньше, когда я пробежал сквозь лес и сумел добраться до ворот. Но тогда я не был еще таким толстым и сонным, и холодный снег все время бодрил меня. Я ненавижу себя за то, что стал пить молоко. Если б я не трогал его в самом начале аренды, я жил бы с той девушкой, а не с матерью. К ярости примешивается ненависть.
            Я бегу вниз на кухню и разбиваю кувшин молока об пол. Наверху, Саул закрывает свою тяжелую книгу с громким хлопком, который я слышу сквозь потолок. Из-под стола появляется Итан и начинает жужжать, лепетать и носиться по кухне, будто в доме начался пожар. С криком и грохотом я выбегаю через заднюю дверь из дома в сад. Пересекаю лужайку и бросаюсь в сторону ворот и лежащего за ними леса. Ярость движет моими пухлыми ногами, и я даже не обращаю внимания на боль между трущимися друг об друга ляжками. Сердце бешено колотится, а легкие горят огнем, но я продолжаю бежать. 
            Мне не стоило оборачиваться возле ворот. Я хотел лишь посмотреть, не следуют ли за мной Саул и Итан. Нет. Но я вижу движение в доме матери. К стеклу кухонного окна прижалось лицо. Как будто огромный белый заяц смотрит на меня своими розовыми глазами. Это отец.
            Моя скользкая рука все равно ложится на кольцеобразную ручку ворот. Мне совсем не нравятся эти глаза. Он - тот, кого мать держит запертым в соседнем доме. Тот, с икающим голосом, который раньше по ночам проходил сквозь стену, когда я только переехал сюда. Тогда он был зол, и он злится сейчас, глядя, как я пытаюсь убежать. От его икающих визгов звенит стекло, и он поднимает вверх свои козлиные ноги с твердой костью на конце. Начинает стучать и царапать стекло, будто хочет добраться до меня. У отца за спиной, из темноты появляется лицо матери, красное и воющее, потому что она слышала, как разбился кувшин. Из материнской кухни доносится звук отпираемой двери, и я вижу, как отцовская гримаса превращается в ухмылку. Мать выпускает его поймать меня.
            Я бегу от ворот, обратно к нашему дому, через молочно-зеленую лужайку, не поворачивая головы. Но он слишком быстр. Достигнув кухни, я уже слышу у себя за спиной приближающийся стук его костяных ног. Вскоре он уже сопит над моим плечом, и я чую его козлиное дыхание. И сейчас я думаю о его желтых зубах, и о том, как они кусают с деревянным щелканьем. Я хочу, чтобы у меня остановилось сердце. Тогда все кончится очень быстро.
            Тут на кухню вбегает лепечущий Итан и не дает ему поймать меня. За спиной у меня раздается грохот. Одна из розовых ламп разбивается об пол, стол скользит по полу и ударяется в эмалированную плиту "Дэйнти Мэйд". Итану больно, и я слышу, как он визжит, когда отец топчет его волосатую спину своими цокающими ногами.
            Я бегу вверх по лестнице, и слышу, как мать начинает орать на отца за то, что тот бьет Итана. Я проскальзываю себе в комнату, слыша доносящийся из кухни грохот и вой, и придвигаю раскладушку к двери.

*** 

            Теперь я болею, лежу с лихорадкой, а сны у меня стали еще хуже. Я на два дня оставлен без молока, и мне плохо от этого. Итан жужжит за дверью моей спальни. Он несет какой-то безумный бред. Говорит, что молоко сделает меня лучше, и что мать сердится. Когда она сердится, страдаем мы все. Со слов Итана, мать сказала, что я больше никогда не пойду на работу. Говорит, что я поступил неправильно. Что я - маленький ублюдок, которому нельзя доверять.
            И теперь мне больно внутри. В горле и легких сухость и першение. А в желудке, будто битое стекло, режущее мягкие ткани. И тоненький голосок подсказывает мне попить молоко, потому что он заполнит порезы и снимет боль. Все мои мысли заняты похожей на крем жидкостью в кувшинах цвета слоновой кости. Эта тяга заставляет меня рыдать горькими слезами, и я ненавижу себя еще больше. Я хочу лишь вернуться назад во времени и отказаться от той работы на складе, где я впервые познакомился с Саулом. Тогда я мог бы  отказаться и от этой комнатушки и от сладкого-пресладкого молока.
            Лучше б меня тошнило от одного вида молока в самом начале аренды. Я бы назло ей таскал домой банки и пакеты с нормальной едой. И ни за что не стал бы пить то густое пойло с привкусом потрохов. Но каждый вечер мать приносила его в огромных кувшинах, слегка дымящееся, и оставляла на кухонном столе, чтобы сыновья могли поесть. Звуки, издаваемые ими во время трапезы, заставляли меня задуматься о новом жилье. И я съехал бы, не коснись я молока.
            Всякий раз, когда я оставлял коробку или бутылку в обычно пустующем холодильнике "Дэйнти Мэйд", она выливала мое обычное "магазинное" молоко, будто это какая-то отрава. Не имея другого выбора, я взял за привычку хранить у себя под раскладушкой маленький запасной контейнер. Но однажды, когда я вытряс из него последнюю каплю, и мне захотелось горячего чая, чтобы отогнать ночную прохладу, меня вынудили попробовать ее продукт. Чтобы подбелить чай, я налил в него чайную ложку ее молока из кувшина, оставленного на кухонном столе. Получилось очень вкусно. Это был лучший чай, который я когда-либо пробовал. Густой и сладкий, он согрел меня как стаканчик виски, и наполнил живот не хуже плотного ужина. Затем, несколько дней спустя, я попробовал его с хлопьями. Добавил всего несколько ложек, отвернув нос от запаха. Когда я ел, каждый глоток оборачивал мое тело в теплые пуховые подушки и наполнял голову сонливостью и обещанием хороших снов. Втайне я ходил к тому кувшину снова и снова, словно дремотный медведь, нашедший в бревне медовые соты. В конце концов Итан увидел меня и помчался в соседний дом. Когда он вернулся с матерью, та улыбалась, и щеки у нее светились румянцем. Это было начало моих проблем.
            Если б только я доверился своим инстинктам. Возможно, предыдущий квартирант доверился своим и сбежал. Понимаете, в той маленькой комнатке наверху, со шкафом, засаленными обоями и детской раскладушкой, с которой у меня свешивались ноги, до меня жил еще один человек. Я видел его метки и знаю, что ему снились эти сны. Возможно, он прятался под кроватью от этих грез о плясках на молочно-зеленой траве и выцарапывал остатки своего "я" на деревянных досках под крошечными пружинками. Молоко, молоко, молоко, - царапал он снова и снова ногтем или пряжкой от ремня. Ему была знакома эта тяга, когда тысячи рыболовных крючков впиваются тебе в живот, и пронзительный внутренний голос кричит так, что готовы лопнуть перепонки. Но где сейчас этот предыдущий квартирант? Если он убежал, то смогу и я. Скоро.

*** 

            Запертый в комнате без молока, я пытался справиться с накатывавшими волнами желтой лихорадки. Иногда голова у меня немного прояснялась, но не в положительном смысле, как раньше на работе, перед тем, как я ужинал с аппетитом. Когда позволяло самочувствие, и я мог немногого двигаться, я писал под кроватью крошечные заметки для следующего человека, который займет эту комнату, будет пить молоко и отдавать на стирку матери свою одежду.
            Сейчас отец стоит за дверью. Он поднимается каждый день и что-то чирикает, как обезьяна, но я не впускаю его. До того, как я разбил молочный кувшин, мать раньше пугала меня отцом. "Мой муж укусит тебя", - говорила она, - "если ночью ты не пойдешь к Итану". Итану одиноко в своей маленькой коробке, но солома в ней пахнет, как мясные стулья внизу, и терпеть не могу находиться в ней с ним. Мне придется подождать, когда Итан и отец уйдут от двери моей комнаты, тогда я предприму следующую попытку побега.
            А еще по ночам раздаются шумы. Самые худшие исходят из комнаты Саула.
            С тех пор, как я здесь, Саул придерживается одной и той же процедуры. После работы и трапезы он всегда идет к себе в комнату, соседнюю с моей, читать свои тяжелые книги, и не выходит до следующего утра. Ранним вечером, когда мать стуком по стенам объявляет о начале комендантского часа, остальные отправляются спать. Но сейчас, большую часть ночи я не сплю. Ворочаюсь и слышу, как она поднимается по лестнице. Я знаю, что это она, потому что ноги у них звучат по-разному, как и их голоса. Итан карабкается, Саул шаркает, отец цокает, а мать семенит, как курица по соломе. Большинство ночей она поднимается по лестнице, скребя своими птичьими ножками, и идет в комнату Саула. Затем я зажимаю себе уши, чтобы не слышать те бухающие звуки.
            Но сны - самая пугающая часть моего плена. Сейчас я никогда не знаю точно, сплю я или бодрствую, и все хорошие сны ушли. Я словно застрял в своей крошечной комнатке, то засыпаю, то просыпаюсь. Иногда меня тревожат звуки за окном, которые издает отец. Думаю, теперь он спит возле двери. А еще мне снятся танцы. Весь сад освещен желтой - цвета моей лихорадки - луной, то и дело закрываемой тонкими облаками. Звезды становятся будто ближе к земле, и семья образует круг. С кваканьем и воем Итан и отец скачут вокруг матери, которая медленно ползает на четвереньках, опустив голову в траву. А Саул читает что-то в стороне нараспев своим лающим голосом. В руках у него открыта книга, и он сидит у меня под окном, словно белый светящийся кит на каком-то странном пляже. Они взывают к чему-то в небе на языке, который я никогда не слышал, и который не понимаю. Но те имена и слова выдергивают меня из сна, и иногда я кричу.
            Когда я просыпаюсь, я всегда стою у окна и гляжу вниз на молочно-зеленую траву, весь взмокший от пота. Сад пуст, но на лужайке все еще остается едва заметный вытоптанный круг. Затем мягкие стебли травы выпрямляются, и в центре медленно исчезающего круга лужайка серебрится от полуночной росы.
            Я мог бы разбить окно и слизать эту влагу. Чтобы остановить желтую лихорадку и смочить пересохшее горло, оставившее меня без голоса. Три дня и три ночи во рту у меня не было ни росинки, и я почти полностью обессилел. Возможно, последний глоток молока поможет мне сбежать, но если отведать той сливочной сладости, уже нельзя себе доверять.
            На четвертый или пятый день у меня в комнате появляется запах. Если я не попью в ближайшее время, то высохну и умру. Я щупаю свое лицо медленно шевелящимися пальцами, касаюсь обвисшей кожи. Все тело у меня пожелтело. Даже белые волоски на моем животе умирают. От лихорадки и тошноты меня охватывают судороги, но из-за слабости я их почти не замечаю.
            Неважно, насколько остры зубы у отца и как быстро он умеет бегать, или насколько велики лесные птицы, я должен убежать сегодня ночью. Понимаете, сегодня все они поднимались наверх и разговаривали через дверь.
            - Нехорошо оставаться там. Приходи и выпей молока, - сказал Саул. - Сегодня - очень важная ночь. Все готово, и ты не захочешь это пропустить. Мы все очень усердно работали, чтобы принять тебя в нашу семью.
            Итан просто жужжал и повизгивал, но мать сыпала угрозами.
            - Это твой последний шанс, - сказала она. - Если выйдешь прямо сейчас, я не позволю моему мужу кусаться, и мы забудем о том, каким плохим ты был. Но если не выйдешь, я усыплю тебя навсегда. Суну твою большую башку в миску с водой и утоплю, как предыдущего жильца. Ты же так славно рос, - продолжала она. - Почти уже готов. Тебе осталось совсем немного подрасти, чтобы присоединиться к нам.
            Ярость не дает мне уснуть, и я, придвинув кровать к двери, сел на нее. Если присоединюсь к ним, значит, мне конец. Когда она упоминала это, в ее голосе было ликование. Пусть танцуют под этими испарениями и желтой луной. Когда они соберутся на лужайке, меня уже здесь не будет.

*** 

            Теперь, когда снаружи тихо, мысли о побеге вызывают дрожь, и под ложечкой начинает посасывать. Я встаю и принимаюсь осторожно отодвигать раскладушку от двери. Мало-помалу, одновременно слушая, не идет ли отец. Дом наполняет тишина. Возможно, они в соседней половине. Все, что мне нужно сделать, говорю я себе, это покинуть сад, пробежать через лес, а затем перелезть через ворота у автобусной остановки. И на этот раз, если дети закричат, я уже не вернусь назад.
            Выглядывая сквозь узенькую щель между дверью и рамой, я не вижу никого на грязной лестничной площадке. Поэтому выхожу, тихо и чуть судорожно дыша, в темный дом.
            На неосвещенной лестнице меня окружают сливочные запахи, словно мягкие руки, тянущиеся из пятен на стенах. Наверное, молоко здесь даже в кирпичах под грязными обоями, и я хватаюсь за свое обвисшее лицо, чтобы остановить головокружение.
            Я иду в сторону кухни, с розовым светом и мерцающими тенями на столе и шкафах, которые видно от подножия лестницы. Прохожу мимо маленькой гостиной со стульями из конского волоса, которые пахнут испорченным мясом. Подумываю посидеть там какое-то время, чтобы перевести дух и унять дурноту. Но при мысли о сидении на тех мясных штуках, в окружении шелковых обоев, потемневших от сырости и пахнущих серой, мне становится еще хуже.
            Лампы на кухне горят, но кувшины пусты. Я заглядываю в них, и сухая отрыжка подступает к горлу. Глаза жжет от горячих спазмов, щиплющих мои внутренности раскаленными щипцами. В эмалированном холодильнике "Дэйнти Мэйд" тоже ничего нет. Ванильный свет заливает полки из матового стекла и заставляет отступить обратно к столу. Я не могу перестать шмыгать носом или облизывать губы. Язык у меня сухой, как ломоть хлеба. Он высовывается между толстых губ и касается холодных кувшинов цвета слоновой кости.
            Тут я слышу песню. Голос Саула проникает сквозь кухонную стену, соединяющую нас с домом матери. На фоне его лая звучит странная музыка из семейного хора. Соскальзывая на холодный плиточный пол, тщательно подметенный матерью, я чувствую, как ритмы и вой цепляются за мое липкое от пота тело. Издавая животом посасывающие звуки, я выползаю по полу через заднюю дверь на молочно-зеленую траву.
            Теперь во мне борются два голоса. Один шепчет о воротах и побеге, направляет взгляд моих прищуренных глаз к арке в деревьях, где на темных досках висит металлическое кольцо. Но другой голос пронзительно кричит.
            Я иду искать молоко.
            Плача, я двигаюсь, словно нечто, желтое и мягкое, выпавшее в траву из грубой руки рыбака. Медленно пробираюсь к задней двери материнского дома, не в силах остановить себя, и кричащий во мне голос смягчается. Вот так, только один глоточек, и тебе будет лучше, - поет он.
            В предвкушении молока скребущее ощущение внутри меня утихает. Моя голая плоть блестит под гигантской луной, низко висящей в ночном небе над молочно-зеленой травой, чьи ласковые стебли скользят подо мной, словно подталкивая меня в направлении кухни. Перелезая через маленькую ступень перед дверью, я морщусь, когда грубый камень впивается в мой бледный живот.
            На кухне у матери зажжены четыре лампы с розовым маслом, и мне кажется, будто я все еще нахожусь на полу нашего дома. В основном здесь все такое же, только между настенными шкафами и рабочей поверхностью - окошко для раздачи. Вид маленьких закругленных вмятин на чисто подметенной плитке, оставленных отцовскими ногами, заставляет меня встать. Семейная песнь смолкает. По другую сторону окошка для раздачи раздается чмоканье губ.
            Из пересохшего рта вырывается сипение, и я вижу, как мои руки тянутся к окошку. Толстые пальцы двигаются сами по себе, пытаясь нащупать отверстие, в которое можно просунуть большой палец. Дверцы окошка бесшумно скользят по полозьям, и в образовавшееся отверстие падает свет с кухни. Я гляжу в шевелящуюся тьму, мои глаза следуют за воронкой розового света, падающего, словно луч в церковное окно.
            Я вижу, как по полу движутся бледные фигуры. Влажные и переплетенные, члены семьи извиваются перед матерью, которая, сидя на корточках, раскачивается взад-вперед. Кто-то с влажным лицом прерывает трапезу и что-то скулит кормилице. Затем следующий размыкает губы, показывая маленькие квадратные зубки, после чего отворачивается от меня. Все они мяукают, затем откатываются в сторону, и розовый свет падает на мать.
            Крошечные пальчики сжимают подол цветочного платья, удерживая его под подбородком. Ее глаза полны возбуждения. Я вижу раздутый живот с плодородными грудями среди белых волос. Прозрачные слезы сладкого молока, такого густого и манящего, падают на членов семьи и что-то растопляют внутри меня. 
            Широко улыбаясь, мать приглашает меня присоединиться.

Желтые зубы

Я совершил ужасную ошибку.
            Сложно вспомнить, как он тут оказался. Точный порядок слов, который позволил Юэну войти, сейчас уже ускользает от меня. Неужели я действительно приглашал его переступить порог моего дома? Не помню, что делал это. Осталось лишь ощущение какого-то неловкого нежелания с моей стороны позволить любое вторжение в мое упорядоченное существование. Он смел мое сопротивление одним взмахом грязной руки. И в мгновенье ока тишина, белые стены, отсутствие пыли, правильные углы, открытые пространства были потеряны для меня навсегда.
            Его потребность в крове и поддержке обернулась льстивой настойчивостью. Я хорошо это помню. Он даже не был мне другом - в лучшем случае, знакомым. Но ему некуда было больше идти, поэтому он продолжал умолять меня о помощи. Снова и снова.
            За лето частота его визитов в мою "двушку" в Бэйсуотере - мою первую жилую собственность - увеличилась, и он просто уже начал плакать в моем присутствии. Небритый и пьяный с утра, он рыдал, обхватив свое огромное, блестящее лицо длинными пальцами, с черными от грязи ногтями. Парализованный дискомфортом, я просто смотрел и нервно подергивался.
            Но временами мне хотелось расхохотаться от вида его длинных, сальных волос, которые веревками свисали из-под бейсболки, натянутой на макушку необычной формы черепа. Затылок был плоским, а дряблая шея плавно переходила в плечи. Приплюснутое лицо моментально вызвало бы ужас у постороннего человека. Низкий лоб над темными глазами, нос, похожий на свиной пятак и жуткие зубы, придающие рту звериный и в то же время - как ни странно - женственный вид. Да, было в его рту что-то очень сексуальное, притягивающее и одновременно отталкивающее. Такое отвращение я испытал однажды, внезапно увидев в зоопарке гениталии самки бабуина. Возможно, это из-за бахромы черной бороды его губы казались такими красными и пухлыми. И возможно, это из-за контраста с яркими, влажными губами его квадратные зубы казались такими желтыми. Доисторический рот, - помню, подумал я. В нем просто не было ничего современного.
            Я не видел Юэна ни разу за десять лет, с тех пор, как он вылетел с первого курса университета. Той весной он только прибыл в Лондон, прямиком из десятилетия разочарований и неудач, подробности которых остаются для меня туманными. Но он утверждал, что неоднократно становился жертвой предательства, жесткого обращения и агрессии. Говорил о своем бедственном положении такими возвышенными фразами, словно в одиночку пережил длительное, воистину, библейское страдание.
            Держа в огромной ручище мусорный мешок, набитый бумагой, и мигая налитыми кровью глазами, Юэн глядел на сводчатый потолок станции "Кингс Кросс". Казалось, он начал искать меня, как только прибыл в город. Куда еще он мог пойти? Он был измотан одиночеством.
            Вспоминая сейчас, я понимаю, как быстро стал его заложником в собственном доме. Еще до того, как он провел ночь под моей крышей, роли уже были распределены. Юэн развалился в моем любимом кресле, в котором я обычно сидел и читал возле подъемного окна с видом на каштановое дерево. Место, где я чувствовал себя наиболее комфортно. Место, которое защищало меня. Теперь мне пришлось съежиться в тени дивана и просто слушать.
            Я обустроил комнату, исходя из расположения моего любимого кресла. Оно являлось вершиной треугольника, обеспечивавшей лучший прием из стереодинамиков и наиболее оптимальный вид на телевизор, на репродукции и фотографии, висящие на стенах, на мою коллекцию книг, башни из компакт-дисков и коллекцию бутылок из-под абсента. Теперь всего этого не стало. Но оттолкнув меня в прихожей в сторону, в тот момент, когда я открыл входную дверь, Юэн направился прямиком к тому креслу, словно некий самозванец, претендующий на трон. Он даже не задержался, чтобы снять рваную куртку с капюшоном, или чтобы скинуть изношенные школьные туфли с треснувшими носками и со стертой от бесконечных, бесцельных прогулок по городу подошвой.
            Я дважды видел его в Западном Лондоне, прежде чем он позвонил в первый раз. Высокая, но сутулая фигура в старом дождевике, озабоченно бормочущая себе под нос, никогда не смотрящая другим в глаза. Он шагал, возбужденный, безработный и одинокий. Что-то шепчущий и подбиравшийся все ближе к единственной вещи, которую считал приветливой и безопасной. И дважды я ускользал от него. В первый раз нырнул в магазин "сэконд-хэнд", а заметив его во второй раз, ушел задним ходом в станцию метро "Квинсуэй".
            Так как же он нашел меня? Кто дал ему мой адрес? Мало кто из моей университетской компании, с кем я поддерживал контакт, помнил его. И никто не слышал о нем с тех пор, как он вылетел. Должно быть, он следовал за мной домой с улицы. Наткнулся на меня, когда я покупал органические продукты, или антиквариат на Портобелло-роуд. Но тогда как он узнал, где меня искать? Как нашел конкретно то место в Западном Лондоне? Должен ли я верить, что это совпадение? Не знаю. Он никогда не говорил мне и улыбался всякий раз, когда я спрашивал его, как он меня нашел. Ему нравилось знать то, чего не знаю я.
            Но потом он был уже со мной, все время. Он, я и тот ужасный запах, который он принес с собой.

*** 

            Всякий раз, когда я открывал входную дверь, этот запах накатывал на меня из длинного коридора. Даже спустя неделю после того, как его статус сменился с гостя на жильца, запах продолжал пугать меня. Пот крупного рогатого скота, острый и удушающий. Запах ног был близок к смраду отрыжки. Запах свиных почек и морепродуктов, исходящий от давно немытой мужской промежности. И что-то еще, похожее на жженую кость, связывающее воедино все остальные "ароматы".
            Кашлять, чтобы прочистить дыхательные пути, было бессмысленно. Вся квартира была наполнена этим запахом. Он сочился из занятой им гостиной, заволакивал прихожую, заполнял кухню и ванную, тянулся в моей комнате до потолка. Запах был повсюду и на всех моих вещах. Впитывался в обивку и ткань, набивался в тесные пространства шкафов и ящиков, веял с каждой книжной обложки и украшения. Его споры были вездесущими.
            И я хорошо помню нашу первую стычку. Это был вечер понедельника, когда я вернулся домой из студии, спустя неделю после начала его "пребывания". И когда я расшнуровывал в прихожей ботинки, меня внезапно бросило в пот. Несмотря на то, что день был жарким, все окна в квартире были закрыты, а шторы в каждой комнате задернуты. Из кухни я услышал свист котла центрального отопления. Свет горел во всех помещениях, кроме гостиной, где единственным источником освещения служил экран телевизора, и под закрытой дверью искрилось голубовато-белое сияние. Он никогда не выключал телевизор и сидел слишком близко к экрану, как ребенок, которого не научили, что это делать нельзя. Он уже считал гостиную собственной территорией, и превратил ее в нервирующую копию своей комнаты в университетском общежитии. Беспорядочное гнездо с запахом свалки, - пришло мне в голову сравнение.
            Я повесил пальто и бросил портфель на кухне. Мои ногти продавили полумесяцы в обеих ладонях. Стиснув зубы до боли в скулах, я стал осматривать устроенный им бардак. Лужицы молока, рассыпанный сахарный песок и использованная чайная заварка были на всех стальных поверхностях вокруг плиты. Что-то красное присохло к конфорке и стекало по стеклянной дверце духовки. На стуле перед кухонной стойкой я обнаружил прилипший томатный соус из банки с пастой "Скуби-Ду". Бурый комок из использованных чайных пакетиков испачкал сушилку. Сухая раковина была завалена грязной посудой и длинными черными волосами. На доске для резки хлеба стояли две кастрюли, покрытые изнутри слоем засохшего супа. Рядом стояла моя банка с маслом без крышки. Рядом с чайником, с черными отпечатками Юэна на пластиковой ручке, в галактике из рассыпанной морской соли лежали рабочей поверхностью вниз четыре моих компакт-диска.
            На меня навалилась какая-то тяжесть, и я прислонился к стене. Утром это место было безупречно чистым. Перед работой я уже приводил его в порядок после выходных. С тех пор, как я дал ему несколько дней, чтобы разобраться в себе, подобный бардак ждал меня каждый вечер. Я был слишком уставшим для этого. Слишком утомленным для пробежки в парке. Не мог смириться с тем, что, прежде чем готовить, мне придется разгребать все это. Он уже нарушал заведенные мной порядки, подтачивал мою волю и разрушал место, которое я считал святилищем. Довольно,  - снова сказал я себе.
            Но хуже всего был запах возле гостиной. Он чуть ли не пульсировал из-под двери. Я собрался постучать, но потом остановился и возненавидел себя за это устойчивое, но жалкое проявление вежливости. Зачем поддерживать этот фарс, играя роль идеального хозяина? Он не питает никакого уважения ни ко мне, ни к моей личной жизни, ни к моему имуществу.
            Задыхаясь от гнева, который я счел нездоровым, я отвернулся от двери гостиной. Не способный из-за ярости сформулировать свои претензии, связно поговорить с Юэном, и выглядеть при этом разумным, я ушел прочь. Или дело было в чем-то другом? Если честно, теперь я признаю, что еще я боялся войти в гостиную и посмотреть ему в глаза. Это был страх, но не страх за собственную безопасность. Скорее эмоция, которую испытываешь, когда, бродя по лесу, улавливаешь запах распада и отказываешься искать его источник, чтобы какой-нибудь страшный образ в подлеске потом не впечатался тебе в память. Даже тогда, в самом начале, я боялся того, что могу увидеть в комнате, которую занял Юэн.
            Раньше я уже огрызался на него. Я вышел из себя и повысил голос, но сумел лишь еще глубже загнать его в саможаление и всепоглощающее отчаяние - само по себе уже утомительное зрелище.
            Я пошел в свою комнату переодеться. Территория, вглубь которой я отступал все дальше и дальше, словно гонимый в самую главную башню моего замка вторжением шума и чумной грязи, беспечно проломивших стены. Также я решил принять душ, и попытаться успокоиться перед надвигающейся конфронтацией. Мне нужна была ясная голова и твердый голос, чтобы достучаться до его детских мозгов, с удобной неспособностью понимать слова, сказанные не в его пользу.
            Но моя попытка успокоиться рухнула в тот момент, когда я ступил в свою спальню. В тот день он побывал там. Снова.  Либо у него не хватало мозгов скрыть свои следы, либо он показывал умышленное пренебрежение к моим просьбам. После последнего раза я попросил его не заходить в мою комнату. Но я отчетливо видел выдвинутые ящики в моем шкафу и вмятину от его зада на кровати, где он сидел и разглядывал мои вещи. Личные вещи.
            Я бросился в гостиную.
            И тут же растерялся. Из динамиков с треском несся жестяной смех. Пол вибрировал. Я закашлялся. Закрыл рот и нос. В голове у меня возникла картина длинных, желтых ногтей на ногах и нижнего белья, бурого от грязи, как саван трупа. Я даже почувствовал на языке привкус его тела. Я снова закашлялся, хотя это больше было похоже на рвотные позывы.
            В полумраке я увидел темную фигуру, развалившуюся в моем любимом кресле. Один тапок был сброшен, и бледная ступня лежала у него на коленях. В "мультике", шедшем по телевизору, что-то взорвалось, и в момент вспышки я увидел весь ужас его ноги. Желтые зубы стиснуты, нос сморщен, глаза прищурены, лоб нахмурен, он сосредоточенно чесал своими грязными "клешнями" красный, чешуйчатый псориаз на стопе.
            - Господи, - произнес я, и задел ногой пустую пивную банку. Та покатилась под захламленный кофейный столик, где стояли чайные чашки. Я схватил со столика пульт от телевизора и убавил громкость. Юэн натянул носок на ногу.
            - Чешется, - сказал он, улыбаясь.
            - Я не удивлен.
            В груди стало тесно. Мысли путались. Что я собирался сказать? Меня душила ярость. Неужели я забыл, что собирался сказать? Возможно, дело в его разоружающем пристальном взгляде, которым Юэн смотрел на меня. Он казался безучастным. Его глаза всегда оставались неподвижными. Он смотрел на меня, словно тот кот, который жил у нас в семье, когда я был ребенком. Кот, который сидел и смотрел. Его черные глаза заставляли меня чувствовать каким-то уязвимым и виноватым, будто его подозрения в моих неприемлемых мыслях были больше, чем догадка. Но он, как кот, действительно ждал какого-то вызова или нападения. Это были глаза человека, не способного на доверие.
            Я отвернулся. От его взгляда я испытывал отвращение, выворачивающее наизнанку. И ненавидел себя за это. Если я не мог выдержать его взгляд, то не удивительно, что он разрушает мой дом.
            Я увидел разбросанные по всей комнате книги, которые он взял с полок. Они лежали раскрытые, лицевой поверхностью вниз. Я не мог сконцентрироваться на чем-то, кроме "мультиков" и картинок в журналах. Я увидел возле его кресла первое издание в твердом переплете Уолтера Де Ла Мара. На суперобложку была поставлена кружка чая.
            Я бросился через комнату и схватил книгу. На обложке красовалось круглое пятно.
            - Господи Иисусе.
            Он захихикал.
            - Ты знаешь, насколько ценная эта книга?
            Юэн пожал плечами.
            - Это просто книга.
            - Моя книга!
            - Извини, - ответил он автоматическим, спокойным тоном.
            - Сколько раз я говорил тебе об этом? - я окинул взглядом комнату, указывая рукой на царящий в ней хаос.
            Он снова захихикал.
            - Вы только его послушайте.
            Я резко закрыл глаза, задержал дыхание и сел на диван.
            - Нам нужно поговорить.
            - О чем?
            - А ты как думаешь? Как я говорил тебе почти каждый вечер на этой неделе, ты не можешь здесь больше оставаться.
            Он уставился на меня, его лицо не выражало никаких эмоций.
            - Посмотри на это место. Посмотри, что ты с ним сделал.
            Он равнодушно посмотрел по сторонам.
            - Извини, на что я смотрю?
            Я хлопнул руками по кожаному дивану.
            - Ты не видишь?
            - Извини, но что ты имеешь в виду?
            Я посмотрел на потолок, словно взывая к кому-то о помощи. Нет, я не дам себя втянуть в очередное бесконечное, цикличное обсуждение, сбивающее с толку, бессмысленное и проходящее в атмосфере его немытого тела и нестиранной одежды.
            - Ты не можешь здесь оставаться. Я хочу, чтобы ты ушел. Сегодня.
            Что-то визгливое было в тоне моего голоса, от чего он звучал глупо и беспомощно.
            - Прости, но почему?
            И тут меня прорвало.
            - Бардак! Гребаный бардак! Мусор. Старые газеты. Грязны чашки и тарелки. Везде пролитая еда. Отопление, включенное на полную. На улице двадцать четыре градуса тепла. Окна закрыты и зашторены. Здесь воняет! Ты портишь мои книги. Мои вещи. Все.
            Все это время его лицо не покидало выражение усталого недоумения.
            - Но мне холодно.
            Я попытался контролировать свой голос.
            - Я знаю, что у тебя проблемы. Но твой самый худший враг - ты сам. Ты не предпринимаешь никаких усилий.
            - Извини, в каком смысле?
            Обхватив голову руками, я произнес:
            - Господи, господи, господи.
            Он захихикал.
            - Это не смешно. Я не шучу. - Я услышал, что мой голос снова начал ломаться.
            Он потянулся за подлокотник своего кресла, достал банку пива и сделал большой глоток. Я смотрел на него, парализованный отчаянием. Наблюдая за этим простым, бесцеремонным, и, казалось бы, беспечным действием, я понял, что презираю его.
            - Слышал, что я сказал? Ты должен уйти.
            - Прости, но куда?
            Я вскинул обе руки вверх.
            - Не знаю. Куда угодно, только не сюда. Домой. У тебя есть родители.
            - Нет, - решительно сказал он, качая головой. - Мне нельзя туда. Видеть их больше не хочу.
            Я прервал его, не желая слушать очередную жалобную болтовню, в которой он стонал о тех, кто обижал его, не имея мозгов признать собственную роль в конфликте. По его мнению, он всегда был непорочен, как и сейчас.
            - Ты должен куда-нибудь уйти. Найди место. Больше я так жить не могу.
            - Прости, как?
            - Если ты сам не видишь, я не стану тебе объяснять.
            - Но ты сам не понимаешь, что говоришь. Хочешь, чтобы я ушел куда-нибудь. - Для усиления своей позиции он помахал рукой над головой. - Но не можешь сказать мне, куда. Так откуда мне знать, куда идти? - закончил он с улыбкой. Довольный собой, он показал мне свои желтые зубы.
            Огромным усилием воли я сохранил уверенность в голосе.
            - "Лут" . Есть такая газета. Купи "Лут" . Найди там комнату и переезжай.
            Раздумывая над моим советом, он сделал еще один неспешный глоток пива.
            - Это совсем не для меня. И ты по-прежнему не понимаешь, что говоришь. Мне все это немного напоминает бред сумасшедшего. - Он рассмеялся. Он был пьян. - Чтобы снять комнату, нужен залог. У меня нет столько денег. И комнаты - это ужасное жилье. Я жил в одной, и никогда туда не вернусь. Мне здесь нравится.
            - Тебе ничего из твоих слов не кажется абсурдным?
            - Прости, не понимаю?
            - Ты только что появился здесь. В моей квартире. Спустя десять лет. Мы даже не были близки. И ты... ты проникаешь сюда и просто...
            - Что, прости?
            - Устраиваешь этот ужасный бардак и отказываешься уйти, когда я тебя прошу.
            Он снова окинул взглядом комнату.
            - Не так уж и плохо. Видал и хуже.
            - Не удивительно. Но для меня, это ужасно. Чудовищно. У нас определенно разные стандарты. И так как это моя квартира, я решаю, кому здесь жить и чему здесь быть. Понятно?
            - Думаю, ты заблуждаешься...
            - Нет! Это ты заблуждаешься. Это частное жилище. А не хостел для алкашей. У тебя нет здесь никаких прав.
            Он посмотрел на банку в своей руке, и угрюмое выражение вернулось на его лицо.
            - Послушай, - сказал я, - я очень закрытый человек. И не хочу больше жить как студент. Мне необходимо собственное пространство.
            - Мне тоже, - сказал он.
            - Тогда выезжай. Этого место слишком тесное для двоих людей. Это квартира рассчитана на одного человека. На меня.
            - Я не согласен. Она достаточно просторная.
            - То, что ты думаешь, никому не интересно. Ты просто не слушаешь, что я говорю, верно?
            - Слушаю.
            - Тогда ты уйдешь.
            - Нет.
            - Что?
            - Ты запутался. Ты просто упустил суть.
            - Какую еще суть? - Я задумался, кому мне нужно звонить в первую очередь. В полицию или в социальные службы.
            - В какой-то момент ты все неправильно понял, - сказал он, полностью уверенный в том, что говорит.
            Я снова закрыл лицо руками. Вцепился в волосы. Я не мог смотреть на него. 
            - Я найду тебе, где жить. Заплачу залог.
            Последовало долгое молчание.
            - Это хорошее предложение. Но я не совсем уверен, что это правильный поступок. Понимаешь, я больше не хочу жить самостоятельно. Слишком сложно все поддерживать. Лучше я останусь здесь.
            Я встал, распахнул шторы и открыл окна.
            Юэн замигал в мандариновом свете.
            Я вцепился в груды старых газет, листовок, рекламных брошюр и бутербродных оберток, разбросанных на полу, собранных Юэном во время его вылазок за переделы квартиры. Отбросы каждого дня были выложены в маленькую мусорную пирамиду.
            Он вскочил с кресла.
            - Оставь их в покое!
            Испугавшись, я отступил от него и уставился на его дикие глаза, красные щеки и дрожащие губы.
            - Не трогай их.
            - Это же мусор.
            - Но они мне нужны.
            - Зачем?
            - С ними еще не закончено.
            - Но это же мусор. Этим бумажкам уже несколько дней, если не недель.
            - Просто оставь их в покое. Я впервые видел Юэна таким разгневанным, и у меня волосы встали дыбом. Он начал раскачиваться и тыкать грязным пальцем мне в лицо. Я вспомнил, что я читал о затворниках, живущих со своими стопками старых газет и грудами мусора. Каждый элемент имел огромную важность для их непостижимого внутреннего мира. Свалки, изолированные в квартирах и отдельных комнатах, и со временем превращающиеся в перегной. Юэн был безумен, и это была его цель. Окружить себя в моем доме мусором и нечистотами. Запечататься от мира, в котором он не мог функционировать, со мной за компанию, чтобы ему не было одиноко. Я был поставщиком провизии и общения, опекуном. Мне захотелось рассмеяться.
            Я бросил бумаги на пол.
            - Это все мусор. Я хочу, чтобы ты убрал это все отсюда и вымыл всю посуду. Затем я хочу, чтобы ты ушел. - Но в моем голосе не было силы. Мои слова звучали как отрепетированная банальность, которую Юэн почти наверняка пропустил мимо ушей. Слова, которые просто растворились в пространстве вокруг его головы.
            Я вышел из гостиной и двинулся на кухню. Выключил включенный на обогрев котел и открыл окна, выходящие на греческий ресторан.
            - Что ты делаешь? - спросил он у меня из-за спины, снова спокойным голосом - видимо, от того, что его драгоценные газеты вернулись на место в устроенном им хаосе. Он стоял в дверном проеме, держа двухлитровую бутылку "Доктор Пеппер".
            - А на что это похоже?
            - Но я мерзну. - Долговязая фигура в куртке, застегнутой до подбородка и натянутой на голову бейсболке, изобразила дрожь.
            - Обломись. Ты не задержишься здесь надолго, и я начинаю избавляться от этого запаха. - Теперь я был одним из них - я прочел это по его лицу - одним из его мучителей. - И приготовься к тяжелому физическому труду. Перед уходом ты уберешь весь этот чертов бардак, который устроил.
            - Прости, но я не знаю, как именно.
            - Начисто.
            - Прости, что ты имеешь в виду?
            - Эту одежду нужно выбросить. Я дам тебе, что надеть, иначе ты никогда не найдешь себе комнату.
            - Некоторые вещи такие, какие они есть, неспроста.
            - Не в моей квартире. Ты не можешь просто так вторгнуться в чью-то жизнь, заполнять каждую комнату этим ужасным запахом и заваливать весь пол мусором. Вообще, о чем ты думал? Это же мой дом. Моя квартира. Личное пространство.
            - Но насколько оно личное? Сюда же приходит Джули.
            Он имел в виду мою тогдашнюю подругу, которая раньше, как минимум три раза в неделю, оставалась у меня на ночь. Но с момента появления Юэна я ночевал у нее - что, как я понял, было ошибкой. После первого же знакомства с Юэном она заявила, что не появится у меня до тех пор, пока он не уйдет. Сам факт, что он сослался на нее, как на некое препятствие для его проживания, разозлил меня больше всего.
            - Какое твое собачье дело?
            - А ты подумай, - сказал он, ухмыльнувшись в ответ.
            - Подумать о чем?
            - Мне некуда идти, когда она здесь. - У него был торжествующий  вид. - Не очень хорошо так поступать с человеком.
            Я вдруг понял, что эта сюрреалистичная, детская дискуссия может продолжаться бесконечно. Юэн пытался взять меня измором? Он был врожденным идиотом, или это было какое-то тщательно отрепетированное запутывание? Я не знал, но я очень устал от этого пьяного имбецила. Я представил, что мне снова придется убираться на кухне. За неделю я успел войти в роль какого-то мерзкого раба его обманчивой воли. Мне казалось уже каким-то далеким то время, когда я готовил себе после работы еду, ужинал с вином, читал книгу, засыпал в кресле у окна. Или лежал с Джули на диване и смотрел фильм. Как это произошло? Как такое случилось?  Такие ситуации не предусмотреть. От них нет защиты.
            - Я буду приглашать сюда того, кого хочу. Особенно, Джули. У тебя здесь нет права голоса.
            - Но я прав насчет этого. Ты сам знаешь.
            - Нет, не знаю.
            Он улыбнулся снисходительно, словно разговаривал с заблуждающимся ребенком.
            - О, да, думаю, что все-таки знаешь.
            - Вот что я тебе скажу, уходи прямо сейчас. Прямо сейчас. Оставь ключи. И уходи.
            Он усмехнулся и покачал сальной головой.
            - Куда? Я уже спрашивал тебя раньше, и ты не смог дать мне ответа. Куда мне идти? Мне, что, просто исчезнуть? В твоих словах нет смысла.
            - Значит, ты собираешься остаться здесь навсегда, превратить мою квартиру в компостную яму, уничтожить все мои вещи, и запретить мне приводить гостей. Так? Таков твой план? Разве ты не понимаешь, что я могу возразить? Почему я серьезно встревожен твоим поведением?
            Он рассмеялся и покачал гигантской головой, словно сострадая моим заблуждениям.
            - Ты все драматизируешь. Забегаешь вперед. Но мы пока еще до этого не дошли. Я хочу сказать лишь, что это несправедливо, нетактично, когда ты приводишь сюда людей. Потому что это не мои друзья и не мои подружки. И мне некуда уйти, когда они здесь. Это же очень просто. - Он повернулся и ушел с кухни. А я остался один в тишине, ошеломленный.
            Из гостиной донесся скрежет и стук закрываемых окон. За ними последовал визг задергиваемых штор, закрывающих красоту и свет летнего вечера. С ревом ожил телевизор.
            Я прошел в гостиную, словно одержимый. Губы у меня быстро шевелились. Я был готов применить силу и разрыдаться. Что случится в первую очередь, я не знал. Я встал в дверях, белый от ярости. Юэн посмотрел на меня, лицо у него было непроницаемым, или, возможно, слегка озадаченным моей настойчивостью.
            - Да ты совсем рехнулся, мать твою, - сказал я.
            И в его выражении, в его позе, в самой энергетике, проецируемой развалившейся в кресле темной фигурой, произошла какая-то перемена. В свете телевизора я увидел, как его лицо побагровело от ярости, как потемнели слезящиеся глаза. Он вскочил с кресла и бросился на меня.
            У меня перехватило дыхание.
            Он вскинул вверх свою грубую ручищу, нейлоновая ткань куртки, взвилась, словно парус на рее.
            Он едва не ударил меня, но замешкался, когда мелькнувшая искра здравого смысла вернула самообладание в его неуклюжее тело, и опустил руку на деревянную сушилку возле радиатора. Деревянные распорки треснули и раскололись, безмолвно поглощенные висящими на ней полотенцами. Сушилка рухнула бесформенной кучей.
            - Ты ничего не знаешь! - воскликнул он, размахивая над головой длинными тонкими руками и брызжа слюной. - Ты все понял неправильно! Ты упустил свой шанс! - Прокричав это, он захлопнул дверь с такой силой, что я отлетел в коридор.

*** 

            С момента появления Юэна в моей квартире я начал плохо спать. Гложущая тревога мешала заснуть, и, в конечном счете, приводила меня в состояние полного бодрствования либо беспокойного полусна, в котором было невозможно обрести физический комфорт. Оглядываясь назад, я понял, что после его зловонного вторжения в мою жизнь полностью утратил способность расслабляться. Но мой сон ночью после нашего скандала и разрушения Юэном сушилки был не только прерывистым, но и усугубленным кошмарами, которые утром я помнил лишь фрагментарно.
            Стараясь думать рационально, я списал эти кошмары на обострение моих чувств виктимизации и бессилия, вызванного потерей контроля, от которой я страдал в пределах собственной среды. Но переживание этих тревожных снов лишь усиливало мое возмущение в отношении Юэна. Физическое загрязнение моего дома и сводящая с ума, аутистическая воля были лишь первым уровнем моих мучений. В то время мне казалось, что он забрался в мою жизнь гораздо глубже. И мало того, что он был сейчас единственной темой наших с Джули разговоров. Или единственной мыслью, постоянно отвлекающей меня от работы в студии. Нет, его вторжение было гораздо более серьезным. Я чувствовал, что Юэн желает быть со мной все время. Даже во сне.
            Местом действия кошмара была моя квартира, хотя пейзаж был более широким - достаточно места, чтобы я жил там вечно - и в сильно измененном виде. Я был маленьким, скелетообразным, безволосым существом без гениталий. Между ног у меня была проведена какая-то грубая операция, и рана была зашита бурой бечевкой, которую я хранил под кухонной раковиной. Я спотыкался и постоянно падал, изнеможенный долгим походом по коридору, который во сне был гораздо длиннее. Мое тело было изранено устилающими пол ногтями с пальцев ног. Его желтыми ногтями. Я постоянно испытывал дискомфорт от быстро загнаивающихся порезов на коленях, ступнях и ладонях. Я снова и снова падал на этот странный пляж из обрезков ногтей.
            Передо мной шагало голое существо, светящееся, как бледный червь в серой глине. Мне было плохо его видно из-за жгучей пурги из перхоти и струпьев, постоянно дующей на нас оттуда, куда мы шли. Из гостиной. В ушах, во рту и в носу у меня образовывалось маслянистое вещество, которое приходилось то и дело извлекать. Сочащийся сверху грязный свет частично освещал в этой буре тлена его тело. С тонкими конечностями, большими ступнями и пузатый, он продвигался вперед и махал рукой в воздухе, читая вслух с пачки потрепанных, вырванных из блокнота листов. Нараспев произнося слова, смысла которых я не понимал, он шел ускоренным шагом, в то время как я бежал за ним на поводке, задыхаясь от смрада.
            В квартире тоже было нестерпимо жарко, что лишь усиливало вездесущую вонь. Но Юэн был равнодушен к моему удушью и всхлипам. Мы должны были незамедлительно достичь далекого белесого света, мерцающего сквозь бурю. И в квартире с нами было кое-что еще, чего я никогда не видел. Никогда не смотрел на это, потому что слишком боялся. Скорчившись позади голого, поющего гиганта, чей венец черных волос прилип к черепу и шее, словно его макнули головой в бассейн с жиром, я чувствовал себя безопаснее. Мне приходилось держаться рядом с Юэном и оставаться скрытым от существа, которое ждало впереди, в ослепляющем статическом шуме гостиной. Я инстинктивно знал, что оно старо, полно веселья, и с нетерпением ждало встречи со мной.
            Во сне, Юэн, голый бородатый пророк с брюшком, вскоре стал размахивать своим старым ботинком, словно епископ кадилом. Ботинок был наполнен экскрементами. И шествуя по моей квартире, Юэн пальцем рисовал на стенах фигурки. Детские фигурки. Но хуже всего были те скрюченные существа в похожих на палки деревьях. И я тащился позади него, держа над головой мою лучшую салатницу, сосуд, набитый грязью, чтобы он мог вновь наполнять свой потрепанный башмак. Так мы продвигались по коридору с рисующим граффити Юэном вплоть до того места, которого я вскоре буду неистово бояться. Мерцающая комната, где обитал некто третий. Или нечто, окруженное беловато-голубым потрескивающим свечением. Нечто на потолке, чему поклонялся Юэн.
            Ему пришлось затянуть у меня на горле ремень, чтобы втащить в то белое мерцание, где звук был перевернут задом наперед. Место, в котором я начал задыхаться. И в то же время я был неспособен убежать, поскольку все мое тело одолевало какое-то парализующее ощущение покалывания. И когда я пытался уползти по смердящему, как обезьяний вольер полу прочь, я вновь соскальзывал в то место, прямо под тем существом на потолке, которого так боялся.
            Когда я проснулся, кожу лица стянуло от высохших слез.
            За окном спальни было по-прежнему темно. Я сидел в сырых простынях, все еще хранящих остатки его запаха, в том месте, где он сидел на кровати, осматривая мою комнату за день до этого. И я сразу же обратил внимание на свет под дверью, идущий из коридора, а также на громкую музыку, грохочущую из гостиной и частично приглушенную стенами.
            Музыка? Я посмотрел на будильник. Еще не было и трех часов, но грохот барабанов и какофония жужжащих гитар, обрушились на меня в тот момент, когда я открыл дверь спальни. Я подумал о моих соседях сверху, Холли и Майкле, и решил, что стук в дверь неизбежен.
            Завернувшись в купальный халат, я поспешил по коридору в гостиную. Морщась, закрыл себе рот и нос от свежего натиска специфического запаха. Казалось, он стал еще сильнее, но всего несколько часов назад я тщательно продезинфицировал коридор, ванную и пол на кухне. Как такое возможно? Даже хлорный раствор не мог противостоять ему.
            Я толчком распахнул дверь в гостиную. И увидел Юэна пляшущим. Он пьяно скакал с ноги на ногу, размахивал руками, и тряс своей огромной головой так, что пряди мокрых волос развевались и липли к блестящему лицу. Его грязные рваные ботинки метались среди валяющихся на полу газет и пустых пивных банок. При виде меня его потрескавшиеся губы растянулись в стороны, и он высунул язык, больше напоминающий бычий. Несмотря на то, что я стою рядом, он не прекратил свои неуклюжие прыжки, а вместо этого издал низкий стон, совершенно неблагозвучный и дикий. Раскрыв рот еще шире, он стал омерзительно водить языком по своим желтым зубам, после чего хрипло заревел под суровый, несущийся из динамиков грохот.
            Юэн гонял свой единственный компакт-диск. Альбом "Аутопсия некрофила", записанный какой-то скандинавской блэк-метал-группой, о которой я никогда до его появления не слышал. Коробка была давно потеряна, и мне казалось странным, что диск еще проигрывался. Вся рабочая поверхность была в царапинах и жирных отпечатках.
            Я прошел в комнату и выключил музыку. Я был напуган. Я понятия не имел, кто этот человек. И чем этот неудачник, едва знакомый мне по университету, занимался последние десять лет. Но порицать его не было никакого смысла. Даже разговаривать с этим нетрезвым олухом, живущим исключительно на диете из еды для детских вечеринок и пива, было мало смысла. Он управлял ситуацией. А мне приходилось просто слушать.
            Юэн плюхнулся всем весом на кресло так, что каркас хрустнул. Ножки прочертили борозды на половицах. На подлокотнике балансировали две банки экстра крепкого пива. Должно быть, он выходил в какой-то момент, чтобы купить картошку фри, большой батончик "Марс" и полдюжины пакетиков с чипсами, которые также были навалены на кофейном столике.
            Пьяный и возбужденный, Юэн пытался соединить невнятные слова в предложения.
            - Я гулял, гулял. Прошел несколько миль. Дошел до старого дома Уильяма Блейка. А затем до Пекхам Коммон. Там, где ангелы на деревьях. Они все еще там.
            У меня словно резко понизилась температура тела, я задрожал и затянул халат под подбородком.
            - Там же, наверное, темно. - Мой голос прозвучал как-то пискляво.
            - Есть множество вещей, которые можно видеть без света. - Он вытянул ноги и отхлебнул из банки, затем удовлетворенно выдохнул.
            - Не сомневаюсь.
            Выражение его лица стало вызывающим, затем полным ненависти. Юэн всегда был уродливым, но в этот момент я подумал, что он выглядит особенно примитивно, как опасный преступник. Несмотря на его бред про то, что в университете он был поэтом, я внезапно понял, что недооценил его. Будучи пьяным, он превращался в хулигана и задиру.
            - Даже не думай смеяться надо мной, - сказал он, и подтекст был очевиден. Довольный моей реакцией, он усмехнулся и показал мне свои желтые зубы. Да, Юэн хотел, чтобы его боялись и уважали.
            - Я много думал о тебе, - невнятно пробормотал он. - О том, что ты сказал. Ты заблуждался. А я был прав.
            Я повернулся, чтобы уйти.
            - Мне утром на работу. Над нами живут соседи. Больше никакой музыки.
            - Нет, нет, нет, нет, нет. - Юэн рывком поднялся с кресла и метнулся через всю комнату ко мне. Я дернулся в сторону, и он захлопнул дверь. Запер меня в этой мерзкой зале, и принялся размахивать руками у меня перед лицом.
            - У меня есть что-то очень, очень, очень, очень, очень...
            Я хотел было обойти его, но он преградил мне путь и оттолкнул назад указательным пальцем. Отшатнувшись скорее от этой мысли, чем от самого прикосновения, я отодвинулся от него подальше.
            - Ты никуда не пойдешь. Понимаешь, это очень, очень, очень, очень важно. Я должен кое-что рассказать тебе. Нет... показать. Да, рассказать и показать тебе. Поэтому просто стой, где стоишь. Думаю, ты будешь очень удивлен.
            Теперь я считал его надоедливым и грубым. Проснулся посреди ночи, чтобы меня в моем собственном доме загнал в угол и запугивал какой-то пьяный незнакомец. Подвергался ли я когда-либо такому обращению?
            - Сомневаюсь, - возразил я ему. - Поэтому давай быстрее. Кому-то из нас утром на работу.
            -Ай-ай-ай. Это не правильный настрой.
            Моя толерантность по отношению к пьяным с их заносчивой болтовней никогда не доводила до добра.
            - Давай завязывай. Я хочу спать. Утром мне нужно на работу.
            - Это неважно. Вот увидишь, это не имеет особого значения в порядке вещей.
            - В порядке вещей? - У меня не было сил опровергать очередное его нелепое предположение. Я оплачивал из своей зарплаты ипотеку за квартиру, в которой он жил против моей воли. Неужели он не догадывался об этом? Одна мысль о том, чтобы объяснить это, вызвала очередную волну усталости.
            - О, да. Ты увидишь.
            - Что я увижу? - Теперь нетерпение вытеснило страх, сопровождавший меня после сна. - Что ты можешь рассказать или показать мне такого, что имеет отношение к чему-то важному?
            Он вскинул свою широкую ладонь вверх, требуя молчания. Затем расстегнул куртку и сунул руку внутрь. Последовала короткая борьба с внутренним карманом, после чего он вытащил грязный рулон бумаги.
            - Я хочу, чтобы ты прочитал это.
            Края бумаги были коричневыми и мятыми. Я вспомнил про сон, и мне стало не по себе. Вся эта ситуация, стечение обстоятельств, казались нереальными. Как если бы я больше не был частью обычного мира. В голове даже слегка помутнело.
            - Сейчас три часа ночи.
            - Там все хорошо изложено. - Он подошел к кофейному столику. Смахнул на пол пакеты с чипсами. Один из них был открыт, и содержимое с шумом рассыпалось по половицам. Юэн улыбнулся и воскликнул:
            - О, боже. - Это прозвучало наигранно и с издевкой. Затем он наклонился и положил рукопись на стол. Развернул ее и распрямил. Но стоило ему убрать руки, как лист снова свернулся в трубочку.
            - Так что вот. Если сэр будет так любезен. - Он указал на диван, предлагая мне сесть.
            Я сел. Прочитаю по-быстрому, чтобы этот сумасшедший успокоился.
            Юэн постучал черными ногтями по рукописи, прочистил горло и произнес:
            - Вручаю его сиятельству "Евангелие от Богини" .
            Затем он снова встал, его глаза расширились от возбуждения, в ожидании, что я разделю его благоговение перед этой грязной бумажкой. Я не хотел касаться ее. Этот человек был безумен. Ему требовался психиатр. Прижатая к немытому телу, запечатанная в любую погоду в жаркую куртку, пока он бесконечно бродил в поисках ангелов на деревьях, бумага была влажной. Я почувствовал это в трех футах от нее и содрогнулся от отвращения.         - Она даже не напечатана на машинке.
            - Ты все спрашиваешь меня, чем я занимался десять лет. Что ж, вот тебе ответ.
            В рукописи было не больше сорока страниц.
            - Ты потратил десять лет, чтобы написать это?
            - Не просто написать. Потребовалась большая подготовка. И другие вещи. Понимаешь, поэзия просто так не возникает. Может, ты думаешь, что это, это, это...
            Великий поэт не мог выразить свою мысль. Я уронил лицо на руки.
            Юэн ходил по комнате взад-вперед.
            - Ты должен прочитать это, - произнес он, стиснув зубы. И принялся играть на воображаемом инструменте. Затем снял бейсболку и почесал затылок. Я впервые увидел его без головного убора, его волосы все еще хранили след от кепки. Он был смешон. Пьян, немыт и смешон.
            - Все встанет на свои места, и ты увидишь, почему я прав. - Он нахлобучил на голову кепку и вновь, с довольным видом, стал наигрывать на невидимой гитаре. Он был счастлив. Это то, чего он хотел. Чтобы кто-то уделил внимание ему и его безумным идеям.
Мне захотелось уничтожить его физически. Разбить ему башку об стальной радиатор, вцепившись руками в его мокрые волосы. Я встал.
            - И не мечтай.
            Юэн подбежал в двери гостиной и загородил ее.
            - Ты должен прочитать это. Это важно.
            - Для меня - нет. Отойди в сторону.
            - Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, - произнес он нараспев.
            Перед глазами у меня все закачалось
             - Ты - эгоцентричный кретин. Я устал. Разве ты не видишь? Ты спишь до двух часов дня. Сидишь, смотришь "мультики" и ешь детский фастфуд. Что ты знаешь об ответственности? Посмотри на себя. Ты же даже одеться не можешь. Когда последний раз ты стирал одежду и принимал душ?
            Он поджал свои толстые губы.
            - Мммм. Дай подумать. Два года назад? Где-то так.
            Я буквально почувствовал, как бледнеет мое лицо.
            А затем Юэн снова рассвирепел. Он едва не задыхался от ярости.
            - Два года прошло с тех пор, как вода последний раз касалась моего тела. Плоть должна быть подготовлена. Как и разум. Эти вещи требуют времени. Так она говорит. Прочитай мою книгу и увидишь. Ты будешь видеть вещи чуть яснее. Ты упустил суть. Как и все остальные. Вы все упустили свой шанс. - Он постучал себя по голове, продолжая загораживать дверь. - Но, я - нет.

*** 

            На следующий день, в студии, одна из моих коллег заметила, что я нахожусь "на другой планете". Но ее замечание было оправдано. Я делал ошибки. Мне слышалось не то, что мне говорили. Не мог сосредоточиться. Я был погружен в себя, вял и обессилен. Другие дизайнеры и знакомая обстановка в компании казались мне неестественно чистыми и абсурдно банальными.
            Я проснулся позже тем утром, проспав не больше двух часов. Гнев не давал мне спать. А еще отвращение, от того, что я прочитал на тех липких страницах "Евангелия от Богини" . Когда я, наконец, пробудился и выбрался из кровати, времени на душ или завтрак уже не было. Чашек в шкафу для кофе тоже не осталось. Они были все испачканы и заточены в гостиной, где спал Юэн. А спать он будет до обеда, чтобы подготовиться к новым ночным торжествам.
            Рукопись была написана церковным языком, как мне показалось, в неуклюжей попытке имитировать архаичный стиль. Также каждая строка была пронумерована, как в библии, а текст разделен на стихи. В них не было ни размера, ни ритма. Лишь беспрестанный, заносчивый шквал утверждений, якобы переданных Богиней и записанных Юэном, ее земным проводником и представителем.
            Можно даже сказать, что пассажи напомнили мне "белую поэзию", написанную человеком, безнадежно застрявшим в развитии. Болезненно инфантильный, напыщенный, извращенный манифест безумца, страдающего манией преследования и обладающего странными духовными убеждениями. Это "Евангелие" напомнило мне о Чарльзе Мэнсоне и "Хелтер Скелтер" . Завет жалкого неудачника с комплексом мессии. Только автором был обделенный божьим даром пророк без единого последователя.
            Когда я читал, Юэн сидел, устроившись на подлокотнике дивана. Глаза у него светились какой-то эйфорией от того, что кто-то, наконец, уделил его рукописи внимание, которое по его мнению она заслуживала. Даже если заложник захвачен посреди ночи и одет в купальный халат.
            Учитывая опьянение Юэна, разве я мог быть с ним честен? Мне было жутко читать его "Евангелие", работу человека, страдающего недиагностируемым расстройством личности. Думая лишь об отдыхе и сне, я солгал Юэну, назвав его работу "интересной". Пообещал ему днем выдать больше критики. Затем я, пятясь, выскользнул из гостиной в ванную, намереваясь вымыть руки, в то время, как он путался у меня под ногами, выпрашивая комплименты. Юэн ждал за дверью ванной, а затем не отставал от меня в коридоре. Даже попробовал войти ко мне в спальню, отчаянно пытаясь выжать больше одобрения из своего невольного читателя. В конце концов, мне пришлось вытолкнуть его из своей комнаты, уперев уже вымытые руки в его липкую грудь, после чего закрыть дверь у него перед носом.
            Вскоре после этого он еще три раза заходил ко мне в комнату и включал свет, пока я не впал в кому усталости. Когда я проснулся в восемь утра, в комнате у меня горел свет, а дверь была настежь раскрыта.
            1. Все двери должны быть отворены перед ним.
            2. И никто не должен насмехаться над ним.
            3. Ибо он есмь царь среди людей.
            4. Богочеловек, которому дано было узреть Ее и вещи, пред святостью которых не способны устоять другие.
            5. И женщина не должна увести его с пути истинного.
            6. Так Я повелеваю, и Я есмь истинная любовь в центре всего сущего.
            Я был зол на себя, за то, что запомнил этот бред, за то, что позволил причудам Юэна проникнуть в мой мозг. И в студии они вновь заявили о себе. Даже там, в моей офисной кабинке, меня ждали неприятные последствия его вторжения. Перед ланчем я сидел перед начальником отдела кадров, и мне было задано несколько вопросов в форме легкого допроса, принятого у руководства, желающего разобраться в личных проблемах сотрудника. Элис Фэирчайлд улыбнулась, когда спросила меня, все ли у меня дома в порядке. Она продолжала улыбаться, когда объясняла, "как трудно всегда обсуждать вопрос личной гигиены" с кем-то, кого она считает "другом и не просто ценным коллегой". Несколько человек в студии пожаловались на меня, и она тоже заметила странный запах, когда проходила мимо меня в коридоре.
            Я начал агрессивно хвататься за рубашку и нюхать подмышки, и быстро понял причину ее встревоженности. Я попытался объяснить насчет "гостя" у меня в квартире, Но Элис с трудом понимала мой невнятный лепет. Я быстро извинился и пообещал, что в будущем никого не "побеспокою".
            - Все мы с головой уходим в работу, - сказала Элис доверительным тоном, - и в такие периоды забываем о простейших, но и важнейших вещах.
            42. И станет плоть его крепче с Ее ладаном.
            43. Истинно, царь в лохмотьях, ее слуга и самый дорогой возлюбленный, будет облачен в божественность, что ускользает от глаз людских, но сменит другие их чувства на трепет пред ним.
            44. И он должен сохранять свою плоть нечистой на протяжении восьми сезонов, пить крепкие напитки и есть обильную пищу в подготовке к переходу в царствие Ее.
            45.  И он может выбрать спутников, чтоб те следовали за ним, и следовали за Ней, через него, пока им тоже не будет дарован переход.
            46. Ибо узрите, все верующие, и Она явится вам во всем своем величии, славе и красоте, и вы тоже будете вскормлены и помазаны ладаном Ее.

*** 

            Я ушел с работы пораньше и заехал в супермаркет купить дезодорант и дезинфектант для одежды, после чего поехал на метро на квартиру к Джули.
            - Ты тоже заметила это? - спросил я ее по прибытии.
            Джули кивнула.
            - В выходные. В кинотеатре.
            - О, боже!
            - Ты должен избавиться от него.
            - Думаешь, я не пытался?
            - Не кричи на меня!
            Соседи Джули по комнате притихли в гостиной за дверями столовой.
            - Извини. - Остаток ужина мы доедали в молчании. Джули расстроилась, когда я сказал ей, что не останусь на ночь, и что мне нужно идти домой и найти чистую одежду, в которой завтра пойду на работу. Если такая вещь, как чистая одежда, вообще существует по моему адресу.
            В общем, мы пробили по "гуглу" мой юридический статус, и попытались выяснить, можно ли квалифицировать Юэна как самовольного поселенца. Я не мог даже запереть дверь и не впускать его, как предложила Джули, поскольку у Юэна был ключ. Кроме его монументальной прогулки до Пекхама, пока я спал, он не покидал при мне квартиру. И я уже не считал это случайностью. Если я был дома, сомневаюсь, что Юэн предпринял бы прогулки дальше, чем до круглосуточной лавки через дорогу. Даже если бы он выскользнул на улицу, когда я находился в помещении, у меня не хватило бы времени вызвать слесаря и сменить замки. Я мог лишь запереться на задвижку, пока был в квартире. В какой-то момент мне пришлось бы уйти на работу, и это дало б ему достаточно времени, чтобы вернуться в квартиру, и удвоило бы его усилия остаться по этому адресу. Ситуация была абсурдной.
            Я пообещал Джули, что утром позвоню в полицию. Она же пообещала переговорить с подругой, практикующей семейное право. Но что меня по-прежнему приводило в недоумение, так это то, как Юэн сумел вообще найти меня. Я был уверен, что "наткнулся" он на меня на улице несколько недель назад неслучайно. Юэн разыскивал меня.
            В университете он всегда находился на периферии студенческой тусовки. Был немногословным и болезненно застенчивым. Хотя самозваная богема из бара Студенческого союза относилась к нему терпимо. Длинные волосы и борода тоже не изменились. В прошлом, я несколько раз из любопытства и сочувствия разговаривал с ним. В то время я обманчиво считал себя экспрессионистом, и помню, что мы разделили увлечение Фрэнсисом Бэконом и Иеронимом Босхом. На самом деле, Юэн был единственным из моих сверстников, кто слышал о Гроссе (Георг Эренфрид Гросс - немецкий живописец, график и карикатурист - прим. пер.) .
            Тогда Юэн тоже крепко пил, мнил себя поэтом и всегда таскал с собой книжку с рассказами Артура Мейчена. Люди относились с непониманием к моему общению с ним. Девушки были особенно с ним суровы. Считали его жутким, и все такое. Он вылетел с первого же курса и куда-то уехал. И это был максимум того, что я знал об Юэне. Так чем же он занимался последние десять лет? Где он жил? Отвергнутый родителями и нетрудоспособный, может, он содержался в каком-нибудь учреждении? И если "Евангелие" было в каком-то смысле автобиографией, он уже два года, как не мылся и не стирал одежду.
            - Это просто отвратительно, - сказала Джули, когда я рассказал ей.
            - Он - отвратителен, - сказал я. - Неприятен.
            - Мне жаль его. Он болен. Может, мне нужно поговорить с ним. Посмотрим, смогу ли я от него избавиться.
            - Ни в коем случае. Ко мне домой ни ногой, пока он не уйдет. Мне стыдно.
            - Наверное, ты слишком мягкий. А он умеет ловко тобой манипулировать. Алкоголики они такие. Он превращает тебя в потакателя.
            - Мягкий? Физическое насилие - это единственное, что я не пробовал. И, поверь мне, я уже в шаге от этого.
            - Пожалуйста, позволь мне устроить ему взбучку.
            - Зачем? Ты даже ему не нравишься.
            - Что ты имеешь в виду?
            Я упомянул насчет того, что Юэн жаловался, что я привожу гостей.
            - Ублюдок. Какой же ублюдок.
            - Теперь и ты это говоришь, но посмотри на нас. Мы только о нем и разговариваем. Я уже не могу спать. Он влияет на мою работу. Он захватывает мою жизнь.
            - Вот нахал. - Джули на самом деле не слушала меня. Она продолжала негодовать, потому что Юэн был против ее визитов. Возможно, это подтолкнуло ее нанести такой следующим вечером. Однако это был последний раз, когда нога Джули ступила в мой дом.
            Но в тот вечер мне все же пришлось ехать домой.

*** 

            Остановившись через дорогу, перед кипрским гастрономом, я поднял глаза и посмотрел на окна своей квартиры - окна гостиной. И сразу же стал гадать, что такого Юэн смотрит по телевизору, что края штор мерцают и вспыхивают голубовато-белым светом так ярко, как магниевый факел. Шторы были тонкими, но я все равно был удивлен столь яркому свету. Разве так было всегда, когда я смотрел телевизор? Наверное, Юэн накрутил контраст.
            Медленно, на ватных ногах, я пересек улицу и направился к входной двери. Стоило мне вставить ключ в замок, как она открылась изнутри. Я отступил назад, сердце у меня екнуло. Но это были всего лишь Холли и Майкл, мои соседи, выходившие с двумя кошачьими клетками в руках. В одной сидел Мармалэйд, в другой - Мистер Чиверз.
            - О, привет, - сказала Холли. - Боюсь, нам придется отвезти мальчиков к моей сестре на ночевку.
            - Здорово, дружище, - сказал Майкл, встав рядом с Холли.
            Я вынужден был извиниться.
            - Послушайте, мне очень, очень жаль насчет этого. У меня небольшие неприятности с гостем. Временным жильцом. Но он скоро уедет.
            - Знаешь, я рад это слышать, - улыбаясь, сказал Майкл. - Тот парень в бейсболке?
            Я кивнул, мое лицо было скрыто под маской стыда.
            - Эта музыка, - сказал Майкл. - Мы поверить не могли, что такое есть в твоей коллекции. Что он делает, гоняет винил задом наперед? Но коты от этого просто с ума сходят. Извини, дружище. Мне пришлось спуститься и постучать, но мне никто не открыл.
            - Мы включили телевизор погоромче, - вставила Холли. - Но мальчики все равно слышали тот шум. Мы целый час пытались снять их со шкафа. И посмотри на эти царапины. Раньше они никогда не царапались. - Холли показала мне исполосованную руку. Я снова извинился и поднялся по ступеням к входной двери.
            На общей лестнице здания на меня обрушилась музыка. Грохот барабанов и визжание гитар. Зачем Юэн включает одновременно стереопроигрыватель и телевизор? А потом я вспомнил о его инфантильном стремлении к визуальным вещам, сладостям и шуму, его неспособности сосредоточится на чем-либо, требующем усилий, и поэтому отклонил вопрос. Не удивительно, что за десять лет он написал всего сорок страниц.
            Когда я подошел к входной двери, мне также вспомнился его стих, его выступление накануне вечером, и тот любопытный, неприятный сон, который мне приснился. Я начал уже жалеть, что не остался у Джули. Я все сильнее боялся того, что Юэн может сделать в следующий раз. К тому же, он убедил себя, что является богочеловеком на службе у всеведущего божества.
            Стараясь не шуметь, я проскользнул в квартиру.
            За двенадцать часов моего отсутствия запах стал более сильным. Более острым и едким. Каким-то почти живым. Но несмотря на смрад и поддерживаемую жару, я вскоре осознал, что ситуация изменилась. Свет везде был выключен, хотя коридор то и дело освещался жутким фосфоресцирующим светом, мигающим под дверью гостиной. С некоторым дискомфортом я снова вспомнил свой сон.
            Я прокрался по коридору и заглянул на кухню. Как я и подозревал, там царил еще более страшный беспорядок. На мгновенье я даже изумился тому, как один человек может производить столько грязи и отходов.
            Я двинулся по коридору в ванную. Закрыл дверь и заткнул уши мокрой туалетной бумагой. Залез в душ и под мощным напором воды принялся тереть и скоблить свое тело. У меня было чувство, что надо мной надругались.
            Когда я закончил мыться, саундтрэк в гостиной сменился, и я вспомнил, что Майкл сказал на улице. Помимо своей пьяной пляски с нестройным стуком ног по полу, Юэн теперь еще гонял новый компакт-диск. Это была не совсем музыка. Если только не одна из тех индастриэл-нойз-групп, вроде "Койл". Я слышал какие-то протяжные звуки, будто записанные задом наперед под треск статичного шума и проигрываемые на медленной скорости. Электрическая какофония со скрежетом вертелась под потолком гостиной, только в обратную сторону. Да, будто пластинку крутили задом наперед.
            От этого звука я почувствовал себя каким-то хрупким. Он проникал мне в мозг и вызывал мурашки под кожей, будто по оконному стеклу возле самого уха скоблили куском пенопласта.
            Я подошел к двери гостиной и прислушался. Сквозь густой и зловонный воздух я слышал, как Юэн разговаривает с кем-то. Трудно было разобрать слова, но тон его голоса удивил меня. Казалось, он умолял кого-то, с кем был знаком.
            Неспособный выдержать очередную конфронтацию, или даже вид его красного лица и сальных "дредов", я тихо прошел в спальню. Заблокировал дверь, придвинув к ней комод, и сменил постельное белье. Лежа в кровати, с этим безумным, страшным шумом, обрушивающимся на меня сквозь стены, я подумал позвонить в полицию. Но было уже поздно, и у меня не было ни сил, ни присутствия духа в полной мере изложить представителям власти свои ощущения. Я в очередной раз поклялся сделать это утром.
            Около трех часов ночи я проснулся от неприятного сна. В моей памяти он сохранился скорее как ощущение чего-то неприятного, чем как четко выраженный сюжет. Я проснулся, почувствовав, будто я крепко связан в неком темном пространстве, где не работает закон гравитации. Ноги у меня были подняты над головой, и возле самых подошв находилось нечто . Отверстие, являвшееся, видимо, огромным раскрытым ртом, двигалось надо мной кругами, в то время как я отчаянно пытался удержать свое тело на матрасе.
            Я снова слышал тот жуткий вихрь, водоворот живого тока и статики в гостиной. Но еще он был ужасный образом смешан с чем-то гораздо худшим, чем все, что я слышал ранее. Этот новый звук вырвал меня из сна и длился не более пары минут. Но то были минуты, в которых каждая секунда растягивались до тех пор, пока мои страх и дискомфорт не стали невыносимыми. Я слышал то, что можно было сравнить лишь с низким кваканьем лягушки. Будто этот усиленный звук проигрывался задом наперед и был каким-то до отвращения объемным. Он кружил по гостиной и поднимался к потолку. В этом лае земноводного присутствовал звук, похожий на кашель старухи, страдающей легочной эмфиземой последней стадии, который я однажды слышал в больнице.
            Вскоре после того, как лай и кашель смолкли, в тот самый момент, когда невероятно яркая фосфоресцирующая вспышка осветила коридор за дверью моей комнаты и проникла под дверь, я услышал, как из залы вышел Юэн. Последовало торопливое шлепанье его босых ног по коридору в направлении моей комнаты. Каждый волосок у меня на теле стоял дыбом. Уставившись на дверь, я наблюдал, как дергается дверная ручка. Юэн пытался войти.
            Я сел в кровати и подтянул колени к груди.
            - Чего ты хочешь?
            - Впусти меня, - потребовал Юэн. Язык у него заплетался от выпитого, а сам он задыхался от возбуждения.
            - Нет!
            Но тут дверь начала биться об комод, который сразу же начал раскачиваться. Появилась щель, и Юэн навалился плечом на дверь.
            - Вали на хрен! - взревел я, но услышал в ответ лишь его тяжелое дыхание. Он снова и снова кидался на дверь, пока комод не начал отодвигаться все дальше от рамы.
            Как только я раскрыл мобильник, чтобы вызвать полицию, комод отъехал от двери и Юэн оказался в комнате.
            На нем не было ничего, кроме его зловонных трусов. Красное лицо покрывала пленка маслянистого пота, полные маниакального возбуждения глаза никак не могли сфокусироваться. Он стоял, пошатываясь, на одном месте.
            - Она здесь, - объявил Юэн и помахал руками над головой. - Парит, парит повсюду. Она здесь. Она такая красивая, что даже больно на нее смотреть.
            Я ничего не сказал. Я был совершенно измотан. Можно даже сказать, что я смирился, сдался перед лицом его безумия. Я больше десяти минут просто сидел и слушал его шумную проповедь, в которой он снова и снова, бахвалясь, повторял про "Пришествие Богини и ее красоту". В конце концов, когда опьянение и усталось взяли верх, Юэн вышел из моей комнаты и, шатаясь, направился обратно к себе в гостиную.
            Я сидел неподвижно, пока в полпятого утра он не включил альбом "Аутопсия некрофила", после чего впал в кому изнеможения. Нос у меня был заполнен запахом грязной плоти, осквернившим мою комнату - запахом рыбьего брюха и рвоты.
            Это был последний раз, когда я ночевал в квартире.

*** 

            Джули встретила меня в восемь вечера, в баре возле Ноттинг-хилл Гейт. В пивном саду мы выпили пару стаканчиков для храбрости. Опускались сумерки, и в нависшем над нами небе цвета индиго появились "абрикосовые" прожилки. Затем мы направились ко мне домой. Мы полагали, что присутствие женщины вынудит Юэна покинуть квартиру.
            Поднявшись на Москоу-роуд, мы увидели алмазные белые вспышки, прорывающиеся сквозь шторы гостиной. Несколько других пешеходов, направлявшихся к станции "Квинсуэй", или к торговому центру "Уайтлиз", тоже остановились и смотрели на мерцающий фосфоресцирующий свет.
            Джули нервно захихикала.
            - Что он там делает, запускает фейерверки?
            Я сжал ее руку.
            Мы вошли в общий коридор, и Джули сказала:
            - О, боже, ну и запах. Меня сейчас, наверное, стошнит.
            Я прижал указательный палец к губам, подавив в себе кашель. Даже на лестнице миазмы липли к нашим лица и агрессивным, настойчивым образом проникали в рты и носы.
            - Что может производить такой запах? - прошептала Джули.
            - Тот, кто не мылся два года, - ответил я. Но этот смрад, несомненно, не мог появиться лишь вследствие бактерий, расплодившихся на немытом теле и в грязной одежде. Я вновь уловил запах, который мне представлялся зловонием горящих костей, жгучий, сернистый и приторный.
            На площадке возле входной двери, Джули покачала головой и заткнула от шума уши кончиками пальцев. Болезненно искаженный звук вновь достиг полной мощности. Он будто звучал и в гостиной и у нас над головами одновременно. Пол, стены и сам воздух в неосвещенном коридоре подрагивали от вибраций. Должно быть, Юэн еще устроил короткое замыкание, потому что свет нигде не работал.
            - Электричества нет, - сказал я, пощелкав выключателями в проходе.
            - Но как... - Джули не нужно было заканчивать свой вопрос. Я тоже пришел к такому же выводу, что ни телевизор, ни стереопроигрыватель, ни любой другой электроприбор, не мог издавать звуки и ослепительные вспышки, которые вели нас по коридору вглубь сгущающегося звериного смрада.
            Прищурившись и зажав рукой нос и рот, я шел первым к двери гостиной. За мной, зажав уши обеими руками, следовала Джули. Ее бледное, напряженное лицо то и дело освещалось вспышками болезненного света, который почти шипел на влажных оболочках наших глазных яблок. Мы встали у двери, дрожа и глядя друг на друга.
            - Входи, - прошептала она. - Входи. Посмотри, какого черта он делает.
            Стоя нетвердо на ногах, дезориентированный кружащимся шумом, я сказал:
            - Стой здесь. - И добавил: - Возможно, он не одет.
            Не думаю, что Джули меня услышала. Она просто смотрела на дверь гостиной, на лице у нее была написана решимость, которую я узнал и которую должен был попытаться обуздать. Пропитанный отвращением до кончиков ногтей, я не сумел найти в себе смелость что-либо сделать, кроме как стоять и дрожать. Джули отпихнула меня и открыла дверь гостиной.
            - Нет! - воскликнул я, но было слишком поздно. Она перешагнула через дверной проем в водоворот белого стробирующего света и мечущихся теней. Дверь захлопнулась у нее за спиной с такой силой, что я подпрыгнул на месте. Но крик, последовавший за ее проникновением в гостиную, вырвал меня из состояния паралича.
            Прежде чем моя рука сумела ухватиться за дверную ручку, нестройный, вращающийся звук не сколько прекратился, сколько схлопнулся, будто его засосало в маленькое отверстие в потолке, по другую сторону двери. Я дернул ручку вниз и ввалился в комнату.
            Сперва сцена, представшая передо мной, показалась разочаровывающей. Было темно. Не было никакого освещения, кроме голубоватого остаточного света без определенного источника. Через несколько секунд он померк, оставив лишь желтоватое свечение от уличного фонаря, сочившееся сквозь шторы. Но увидев выражение на лицах двух присутствующих, я понял, что в комнате произошло что-то из ряда вон выходящее. 
            Стоя неподвижно и держа руки по швам, Джули пристально смотрела в дальний угол, где две стены соединялись с потолком. Выражение ее лица поразило меня. Рот у нее был как-то по-детски разинут, глаза широко раскрыты то ли от шока, то ли от удивления, то ли от смеси того и другого.
            Второй фигурой в комнате был Юэн, и он стоял там, где когда-то был кофейный столик. Он был совершенно голый, его борода, волосы и тело сочились влагой, и это придавало его красному, перекошенному лицу какой-то уродливый, доисторический вид. Пол тоже был мокрым. Юэн оставался неподвижным, но смотрел на Джули с такой неприязнью и отвращением, что кровь застыла у меня в жилах. Кулаки у него были сжаты, а мышцы на предплечьях вздулись тугими узелками.
            Я схватил Джули за локоть и, хотя она повернулась ко мне, не сразу меня узнала, либо даже не поняла, где находится. В состоянии полного шока она смотрела сквозь меня, то ли мимо меня, или даже внутрь себя.
            Я вывел ее, словно послушного, сонного ребенка, которого вытащили с заднего сидения машины после долгой поездки, из гостиной, по коридору, к входной двери. И увел прочь от смердящей тьмы моего дома. Увел ее, скорее ради ее же безопасности, чем для того, чтобы избавить от вида свирепого, мокрого лица Юэна.
            Джули перестала всхлипывать лишь в такси, которое я остановил возле "Квинсуэй", чтобы доехать до ее дома. Выглядя особенно хрупко и слабо, она прислонилась ко мне на заднем сидении и молчала, пока я гладил ее волосы. Мысли у меня в голове лихорадочно метались. Что именно она увидела? Какого черта делал Юэн в комнате, голый? Что служило источником того мигающего света? Не его ли видела Джули? Не поэтому ли таращилась на потолок, разинув рот?
            К тому времени, как мы добрались до ее квартиры, Джули спала у меня на плече. Я разбудил ее, провел, сонную и спотыкающуюся, в квартиру и одетой положил в постель. Она свернулась возле меня клубочком. Я спросил, не заболела ли она, и не нужно ли вызвать врача, но она лишь покачала головой.
            - Расскажи мне, детка, - взмолился я. - Ради бога, расскажи. Что ты видела?
            - Я, правда, не помню. Просто в той комнате меня затошнило, и закружилась голова. Этот запах. Я едва не потеряла от него сознание. И этот свет. Похожий на молнии, он ослепил меня. И я поскользнулась. Весь пол был мокрым. Но когда я посмотрела на Юэна, то увидела, что что-то падает ему на лицо.
            - Что? Ему на лицо?
            - Что-то влажное. Струя чего-то серебристого, похожего на ртуть. Она лилась из угла потолка и плескала ему в лицо. Ему в рот... Я так устала, детка. - Вскоре после этой короткой исповеди она уснула. В течение следующих нескольких дней мне удалось выудить из нее и того меньше.

*** 

            Хотя полиция дважды за ту неделю наведывалась в мою квартиру, им никто так и не открыл. Холли и Майкл съехали через четыре дня после меня. Не сколько из-за шума - хотя, как они утверждали, он оставался существенной помехой - а сколько из-за неполадок в электросети. Они рассказали, что мощный скачок напряжения расплавил их блок предохранителей и прилегающую к щитку проводку. Пока домовладелец пытался устранить столь обширные повреждения и установить причину неполадок, они вместе со своими котами временно поселились на Уэстборн Гров.
            На следующий день я обзавелся обещанием финансовой помощи со стороны моего отца и нанял адвоката, специализирующегося на гражданском праве. Он начал готовить дело для принудительного выселения Юэна с моей собственности. Поскольку Юэн технически не вламывался ко мне в дом и имел ключ от входной двери, мне пришлось выдвигать частное обвинение. А такие дела, как я выяснил, быстро не делались. Казалось, у полиции не было ни времени, ни инструкции, чтобы что-то сделать. Поэтому следующие четыре недели я жил у Джули, не желая даже вновь ступать на порог собственного дома, пока Юэн, страшный запах, который он принес с собой, и те звуки не исчезнут.
            Но каждый день в течение месяца изгнания, я продолжал возвращаться к квартире, стоял через дорогу и наблюдал за мигающими огнями за шторами гостиной. Каждый вечер, прогуливаясь по тротуару, я думал про себя: Вот так и закачивается цивилизация. Уровень жизни снижается, ответственности наступает конец, правовые нормы теряют силу, власть захватывают отморозки, которые делают все, что им заблагорассудится. И те из нас, кто размяк от условностей, правил этикета и всех привилегий пост-исторической свободы, оказываются обездолены, обмануты и превращены в беженцев в своих собственных районах и домах. Впервые в жизни я почувствовал, что подвергся испытанию. Настоящему испытанию. И я доказал, что не в состоянии ответить на вызов. Но в свою защиту скажу, что в жизни у меня не было подготовки к таким персонажам как Юэн, или к таким странным вещам, которым они поклонялись.
            В понедельник четвертой недели вспышек в окнах уже не было. Не было их ни в среду, ни в четверг, ни в пятницу. Я едва мог сдерживать волнение, и даже осмелился подумать, что Юэн ушел, прочитав подложенные под дверь повестки, требующие его появления в магистратском суде.
            Джули заставила меня пообещать, что я не войду в квартиру без полиции. Мой адвокат посоветовал то же самое. Но любопытство и праведный гнев приняли решение за меня. В конце концов, это был мой дом.
            В воскресенье утром, спустя месяц после того, как я оставил собственное святилище, я улизнул из дома Джули с оговоркой, что иду побегать в парк Кенсингтон Палас Гарденс. А сам отправился к себе на квартиру. Мое желание знать, в доме ли находится Юэн, было подкреплено мысленным образом моей разгромленной коллекции записей и компакт дисков. Одна мысль о том, что он мог сделать с моими книгами, вызывала у меня дрожь.
            Но я почти час бродил, колеблясь, под окнами. Покупал смузи и латте, выспрашивал насчет Юэна у владельцев кипрского магазина и курдской круглосуточной лавки, а также у персонала греческого ресторана. Все они утверждали, что не видели его больше недели.
            - Хороший покупатель. Очень любит сладости, - сказал владелец курдской лавки. - А запах? - Он пожал плечами. - Может, нужно меньше есть батончиков "Марс" и лучше покупать мыло?
            Я выдавил смешок и понадеялся, что тот прозвучал искренне. Для меня Юэн был не поводом для шуток.
            В конце концов, стоя в ярком солнечном свете, под синим небом, я позвонил в дверь своей квартиры. Никто не ответил, но я и не ожидал другого. Ободренный, я вошел в общий коридор здания.
            Зловоние, вызванное проживанием Юэна, по-прежнему присутствовало. И весьма сильное. Но опять же что-то в нем изменилось. Страшный запах горелой кости был заглушен смрадом мяса, оставленного в мусорном баке в жару. Я поднял воротник рубашки вверх и закрыл себе нос. Я ожидал увидеть тело Юэна. Предвкушение наполнило меня каким-то жутким оптимизмом. 
            В квартире шторы были задернуты, свет выключен. Под дверью гостиной ничего не мигало. Три раза я позвал Юэна по имени, но не получил ответа.
            Инстинктивное осознание пустоты - странное чувство, но очень недооцененное. Моя догадка, что квартира пуста, была усилена резким запахом застарелой мочи. 
            Этот всепроникающий смрад аммиака и фосфата всегда ассоциировался у меня с заброшенными местами. То, что когда-то было образцово-показательным жилищем молодого профессионала из Западного Лондона, теперь смердело, как пустующий дом, загаженный мочей пьяниц. Ванная походила на оставленный сохнуть туалет ночного клуба. В унитаз я даже боялся заглянуть, а весь пол был в чем-то клейком. Как и фанерные половицы в коридоре - подошва моих кроссовок буквально липла к ним. Гнев вспыхнул во мне от осознания того, что Юэн мочился на полы и стены. Возможно, все время, пока меня не было в квартире. Кремовые стены были в грязных разводах. Пыль и копоть въелись в сухую мочу. Потом меня охватила какая-то странная, тупая покорность, и ярость куда-то улетучилась.
            Я осмотрел свою комнату, где на кровати, мягкой мебели и одежде следы его экскрементов были наиболее заметны. Я уже знал, что как только все место будет вычищено профессионалами, я выставлю квартиру на продажу. Поскольку сомневался, что даже самые мощные моющие средства помогут избавиться от этого запаха.
            Поднимая жалюзи, раздвигая шторы и открывая окна, я позволял солнечному свету освещать разрушения, грязь и скверну, царившие в месте, которое я когда-то называл домом. Самый худший бардак ждал меня на кухне. Там, где я когда-то обжаривал грибы, поливал оливковым маслом салаты и пек в духовке средиземноморские овощи с приправами, доминировал мясной запах человеческих экскрементов. А затем я увидел стены.
            К горлу подступил ком отвращения, усилив тошноту. Это было предупреждение непрошеным гостям, или какая-то отвратительная пародия на религиозную иконографию в молитвенном доме? Нарисованные человеческим дерьмом образы на стенах напоминали произведения одаренного, но психически больного ребенка в специализированном детском саду. На стенах цвета морской волны был изображен какой-то омерзительный лес. От выведенных пальцем стволов отходили комковатые мазки ветвей. Но предположение о том, что сидело на самых высоких ветвях этого фекального дендрария, заставило меня отвернуться скорее от страха, чем от отвращения. С особой детализацией была прорисована группа сбившихся в кучу фигур с лохматыми головами и большими ртами. Их пасти были наполнены торчащими во все стороны шипами.
            Ударом ноги я распахнул дверь в гостиную, и та ударилась об стену. На мгновение мне захотелось, чтобы Юэн по-прежнему находился в комнате. Чтобы я смог разобраться с ним в рукопашной схватке. Я шагнул в полумрак. И тут же отшатнулся, подавившись от запаха разлагающейся плоти. Здесь он был наиболее сильным, здесь находился его источник, здесь все и началось. И здесь, казалось, все и закончилось.
            Зажав рукой рот, я заглянул через дверной проем в комнату. Но не смог разглядеть неподвижные очертания тела. В комнате его не было, если только труп не был втиснут за кушетку. Поэтому запах гниющего мяса, похоже, исходил из одной из многочисленных сумок, валявшихся на полу. Либо им веяло из какого-то другого места на этой мусорной поляне. Куриное крылышко в отапливаемой и непроветриваемой квартире смогло бы произвести через несколько дней запах покойницкой. И вполне вероятно, что на время моего отсутствия здесь была оставлена тухнуть коробка жареных цыплят - во славу Богини, поскольку это был уже не мой дом, а посвященный Ей  храм грязи.
            Пол был устлан пищевыми обертками и мятыми газетными листами, хрустящими и желтыми от мочи. Но причудливый порядок изначальных мусорных пирамид исчез, либо был разрушен в прах парой пляшущих, грязных ног. Мои же видения разрушенной музыкальной коллекции оказались вполне обоснованными. Юэн разбил каждый компакт-диск и пластинку об стены, либо сломал своими длинными пальцами.
            Я быстро отметил, что мои книги странным образом остались нетронутыми. Возможно, Юэн проявил какое-то остаточное уважение к тому, что некогда было важным в его жизни. Но эта небольшая радость не принесла мне особого утешения. Отчетливое зловоние, шедшее от страниц, помешает их дальнейшему использованию.
            Широко распахнув шторы и полностью открыв два больших подъемных окна, я взмолился, чтобы свежий воздух и солнечный свет проникли в комнату. Затем я развернулся, чтобы рассмотреть разрушения при нормальном освещении. Подобно жертве урагана, мне просто пришлось идти сквозь руины и смотреть на то, то осталось. Именно тогда я увидел Юэна.
            Я не заметил его останки ни из дверного проема, ни когда шел через комнату, поскольку мой взгляд был прикован лишь к полу. Но теперь, стоя спиной к открытым окнам, я обнаружил то, что от него осталось. На потолке.
            Ничего не соображая, я направился в противоположный угол комнаты. Неспособный моргнуть или сделать вдох сквозь ткань рубашки, я двигал потерявшими чувствительность ногами, глядя на то жуткое пятно.
            В темном, коричневатом комке вывернутой наизнанку человеческой кожи я безошибочно узнал длинные, сальные пряди волос, свисавшие ранее из-под бейсболки Юэна. Где были кости, внутренности и глаза, я не знаю и по сей день. Но меня поразило то, что он потерял свою кожу, покидая квартиру через потолок, в значительной спешке, и самым неудобным способом, который только можно себе представить.
            1. Ибо объявила Она, что когда все закончится, богочеловеку будет дарован проход в свет скрытого солнца.
            2.  И он будет лишен всех земных вещей, чтобы войти в царствие Ее, где его, Ее избранника, будут ждать красота и богатства, о которых простолюдины не могли и мечтать.
            3. Да, богочеловек возляжет с ней, как гордый жених со своей милой невестой, и они объединятся навеки.
            4. И как дитя входит в нижний мир, без одежды и волос, влажное от красной материнской благодати, ты придешь ко мне.
            5. И чистый и незапятнанный, будешь заключен в объятья.
            На полу, прямо под большим круглым пятном на потолке, некогда цвета сатинового фарфора, я заметил зубы Юэна. Его желтые зубы, с темным веществом, все еще прилипшим к корням. Они уже не скалились мне, а были рассыпаны среди мусора, словно морские ракушки, выбитые из пляжных сандалий.

Свинья

Затухающий  свет, казалось, уходил с земли в небо, а не опускался вниз вместе с садящимся  солнцем. И дети, будто кожей чувствовали тьму, проникающую в бунгало. Конец дня  пришел со своим вкусом, пах торфом и мокрым от росы папоротником, просачивался,  увлажняя воздух, словно черную землю в саду. Похожие на кости ветви могучих  деревьев Каури, окружавших бунгало, исчезали в пустоте безлунной ночи и  вызывали у детей странное ощущение страха, который был гораздо старше, чем они  сами.
            Когда  они жили в Англии, в такие вечера разжигали костры. И для троих детей, эти ночи,  несмотря на их пугающую природу, также несли оттенок очарования, и никогда не  вызывали такую тревогу, когда родители были дома. Но сегодня, ни мать, ни отец  не вернулись из заднего сада, окруженного обширными зарослями леса, вечно  стремящегося вернуть себе дом, или так, во всяком случае, казалось. Всякий раз,  когда после сильных ливней выглядывало солнце, заставляя мир искриться, их отец  часто говорил, что слышит, как растут растения.
            В  начале десятого папа отважился выйти первым, попробовать быстро завести машину.  Двадцать минут спустя, с вытянувшимся от тревоги лицом, мама отправилась на его  поиски, и больше они ее не видели.
            До  того, как мать с отцом вышли из дома, трое детей помнили то же самое выражение  озабоченности на лицах родителей, когда у младшей маминой сестры обнаружили рак  и когда папа потерял работу. Это было на следующий день после серебряного  юбилея королевы, незадолго до того, как семья отправилась на большом корабле в  Новую Зеландию, чтобы начать новую жизнь. Сегодня их родители изо всех сил  старались скрыть тревогу, но два брата, девятилетний Джек и десятилетний Гектор,  понимали, что их семья в беде.
            Вместе  с Лоззи, их четырехлетней сестрой, Джек и Гектор, заперев дверь, спрятались в  постирочной комнате бунгало, где наказала им оставаться мама, прежде чем пойти  на поиски отца.
            Джек  и Лоззи сидели, прислонившись спинами к морозильнику. Гектор сидел ближе всех к  двери, возле бутылок и ведер, с помощью которых папа делал вино. И они  находились в постирочной так долго, что уже не чувствовали запах моющих средств  и гвоздики. Лишь в глазах у Лоззи присутствовала уверенность, что ситуация  может превратиться в приключение со счастливым концом. Глаза у нее были большие  и карие, наполнявшиеся благоговением, когда ей рассказывали сказку. И теперь  эти глаза разглядывали лицо Джека. Чувствуя себя зажатым между уязвимостью  сестры, собственной невинностью и смелостью старшего брата, которым восхищался  и которому пытался подражать, Джек осознавал, что его задача - успокоить Лоззи.
            -  Что думаешь, Гектор? - спросил Джек, косясь на брата и одновременно пытаясь  унять дрожь в нижней губе.
            Лицо  у Гектора было белым, как мел.
            -  Нам велели оставаться здесь. Они скоро вернутся.
            От  слов Гектора и Джеку и Лоззи стало легче, хотя младший брат подозревал, что  старший просто отказывался верить, что их мама и папа уже не вернутся. Как и  папа, Гектор был склонен к отрицанию. Джек же больше походил на маму, и им,  обладающим силой убеждения, удавалось заставлять папу и Гектора прислушиваться  к их мнению.
            Но  как бы решительно ни звучали голоса у всех ранее тем же вечером, никто не  убедил папу остаться дома. Он всегда подвергал сомнению их рассказы о том, что  с лесом что-то не так. О том, что в нем живет нечто. О том, что они видели, как  кто-то заглядывает в окна двух торцевых спален бунгало, выходящие на сад и пустой  курятник. Когда их пес, Шнаппс, исчез, папа назвал всех "неженками" и  сказал, что им нужно "акклиматизироваться" в новой стране. И даже  когда однажды ночью пропали все курицы, оставив после себя лишь перья и одну  желтую лапку, он по-прежнему не верил рассказам детей про то, что лес не  безопасен. Но в этот вечер он воспринял их всерьез, потому что тоже увидел это.  Сегодня вся семья увидела это.
            Уже  несколько месяцев дети называли непрошеного гостя "свиньей". Это  Лоззи придумала имя для той морды в окне. Впервые она увидела "свинью",  когда играла со Шнаппсом в саду, среди теней, где заканчивались деревья, и  начиналась стена серебряного папоротника и льна. "Свинья" неожиданно  возникла между двух исполинских деревьев Каури. Мать никогда не слышала, чтобы Лоззи  так кричала.
            "О,  господи, Билл. Я подумала, что ее убивают", - сказала она папе, когда  Лоззи привели в дом и успокоили. Даже мальчишки, которые обновляли крышу для  своего "штаба" на холме, к востоку от бунгало, услышали крики сестры.  Охваченные волнением и страхом, они прибежали домой, держа в руках по копью из  бамбукового стебля. В тот день мысль о "свинье" прочно укоренилась в  их сознании. Но "свинья" вернулась, и это была уже не детская сказка.
            В  тот вечер "свинья" нанесла им свой самый страшный визит. Поскольку,  чуть ранее, когда все они сидели в гостиной и смотрели телевизор, она забралась  на веранду, встала возле жаровни для барбекю, наполненной дождевой водой, и принялась  смотреть сквозь стеклянные раздвижные двери, будто больше не боялась их папу.  "Свинья" появилась из темноты, поднялась на задние лапы, словно  разъяренный медведь, затем снова опустилась на четвереньки и скрылась в тени  деревьев Понга у края их участка. Она показалась не больше, чем на десять  секунд, но сила в ее худых конечностях и человеческий интеллект в глазах  напугали Джека гораздо больше, чем крупный длинноплавниковый угорь, который  однажды затронул его ботинок, когда он переходил ручей.
            "Не  надо, Билл, не надо. Давай пойдем вместе, с фонариком", - уговаривала мама  папу, когда тот сказал, что идет заводить машину.
            Они  находились довольно далеко от Окланда, и от ближайшего полицейского участка. И чтобы  добраться до их бунгало, копам потребовалось бы не меньше часа. Папа рассказал  маме о разговоре с полицейским диспетчером, после того, как позвонил в полицию  и заявил, что к ним в дом пытался забраться "посторонний", в виде  "какого-то крупного животного". Он не смог заставить себя сообщить  диспетчеру про "свинью", хотя это была именно она. Лоззи идеально  описала ее. Возможно, сумела как следует ее рассмотреть. Это было не совсем  животное, но и определенно не человек. Хотя "свинья" обладала  наиболее опасными качествами и того, и другого. Это было видно, когда она появилась  из темноты, ударилась об стекло и исчезла.
            Два  офицера полиции отправились по вызову на крупную стычку между соперничающими  байкерскими кланами, на дальнюю окраину города. А раз "свинья" находилась  так близко, и, возможно, жаждала проникнуть в бунгало, ждать помощи было  бессмысленно. Это было ясно даже отцу.
            Их  ближайшие соседи, Питчфорды, жили на ферме в двух милях от них, и не ответили,  когда папа позвонил им. Они были старыми. С детства жили в национальном  заповеднике, и почти семь десятилетий провели в огромных прохладных глубинах леса,  прежде чем большую часть территории расчистили для новых переселенцев. Мистер  Питчфорд по-прежнему владел охотничьими ружьями, которые относились к эпохе  Первой Мировой. Однажды он показал их Джеку и Гектору, и дал им подержать тяжелые  и громоздкие стволы, пахнущие маслом.
            Закончив  звонить по телефону, папа переглянулся с мамой. Его взгляд вселил Джеку  подозрение, что свинья, возможно, уже нанесла их соседям визит. 
            Джека  бросило в холод и затрясло, ему казалось, что он вот-вот упадет в обморок от  страха. Перед глазами непрерывно проигрывалась картинка длинного торса твари,  прижавшегося к окну, так что бурые соски, выглядывавшие из черной, собачьей  шерсти брюха, прижались к поверхности стекла, словно детские пальцы. Копыта  "свиньи" едва коснулись окна, но этого было достаточно, чтобы стекло  задребезжало в раме.
            В  доме не было ничего, ни двери, ни предметов мебели, из которых можно было бы  сделать баррикаду. Папа знал это, и Джек представлял себе треск дерева, звон  бьющегося стекла, раздающиеся вслед за этим всхлипы сестры и крики родителей,  когда "свинья" вломится в их дом, хрюкая от голода и визжа от  возбуждения. Он тихо застонал и на какое-то время закрыл глаза, после того, как  фигура исчезла в тени окружавших веранду деревьев. Попытался прогнать от себя  образ этого рыла и тонких девичьих волос, спадающих на кожистые плечи.
            А  затем мама сказала: "Билл, пожалуйста. Пожалуйста, не выходи на улицу".
            Дети  предположили, что мама взяла папу за локоть, говоря это. Хотя не видели, как  она делает это, поскольку к тому времени были отправлены в постирочную, где с  тех пор и оставались. Но по тону ее голоса они знали, что она взяла папу за  руку.
            "Шшш,  Джэн. Тише. Оставайся с детьми", - сказал папа маме. Он вышел из дома, но  никто так и не услышал звука заводящегося двигателя. "Моррис Марина"  стоял в конце подъездной дорожи, под австралийской акацией, где Гектор однажды  нашел странную кость, предположительно, коровью. В постирочной дети, прижавшись  друг к другу, стали молиться про себя и, напрягая слух, пытались расслышать  звук двигателя, но тщетно. И с тех пор, как папа ушел за машиной, больше они  его не видели.
            Гнетущая  тишина, в тот вечер ворвавшаяся в их жизнь, усиливалась, отчего тиканье часов в  коридоре казалось оглушающим. Тревога ожидания стала, будто, осязаемой.
            В  конце концов, мать открыла дверь в постирочную, чтобы дать знать о своем  возвращении. Она попыталась улыбнуться, но губы у нее были слишком напряжены.  На щеках виднелись красные полосы, оставленные пальцами, когда она сжимала себе  лицо. Иногда она делала так по вечерам, когда сидела одна за кухонным столом. И  часто делала это, когда папа уходил искать Шнаппса. Маме никогда не нравился ни  новый дом, ни окружающая его местность. Не нравились ни свисты и крики птиц, ни  жалобное повизгивание в ночи, напоминавшее плач напуганных детей, ни следы  животных под ее бельевой веревкой, болтавшейся на диком ветру, ни жирный,  длинный угорь, которого они видели в ручье, с зажатым между челюстей ягненком,  ни огромные липкие цветы, кивавшие тебе, когда ты проходил мимо, ни пропавший пес,  ни украденные цыплята... Их матери не нравилось все это, и она говорила, что  сомневается, что когда-нибудь станет "Киви" (уроженкой Новой  Зеландии - прим. пер.). Она переехала в это место ради папы. Гектор с  Джеком знали это. И теперь она тоже пропала.
            Держа  игрушечный фонарик Лоззи, потому что большой фонарь с резиновой ручкой из  кухонного шкафа, где хранились спички, забрал папа, они услышали, как их мать  кричит, пытаясь унять дрожь в голосе: "Билл! Билл! Билл!" Видимо, она  прошла мимо дома в сторону машины. Затем ее голос стал тише, и, в конце концов,  смолк. Просто смолк.
            И  тот факт, что оба их родителя беззвучно исчезли - не было слышно ни криков, ни шума  потасовки - вызвал у мальчиков надежду, что их мама и папа скоро вернутся. Но  когда тишина затянулась, в головы к ним полезли страшные мысли. В том числе про  то, что напавший на их родителей был настолько быстрым и бесшумным, что у них  не было ни единого шанса убежать. Ни малейшей надежды на спасение.
            Наплакавшись  и устало замолчав после появления "свиньи" на веранде, Лоззи после  маминого ухода снова, было, захныкала. На данный момент она была успокоена  заверениями, ложью и храбрыми лицами братьев. Но долго ее молчание не  продлится.
            Лоззи  поднялась на ноги. На ней была пижама. Желтая, с рисунком Винни Пуха и Пятачка.  Волосы были взъерошенными, а ноги - грязными от пыли. Ее тапочки остались в  гостиной. Мама сняла их, когда вытаскивала у нее из ноги занозу щипчиками из  швейной коробки. Хотя ступни ног у детей уже огрубели от беганья босиком на улице,  они все равно подцепляли колючки на лужайке и занозы на веранде.
            -  Где мама, мальчики?
            Джек  тут же похлопал по полу рядом с ним.
            -  Тише, Лоззи. Иди сюда и сядь.
            Нахмурившись,  она выпятила живот.
            -  Нет.
            -  Я достану тебе мороженое из морозильника.
            Лоззи  села. Когда Джек поднял крышку, морозильник загудел, и его желтое свечение  вызвало смутное чувство успокоения. Одобрив трюк с мороженым, Гектор глубоко  вздохнул и снова уставился на дверь постирочной. Он сидел и слушал, уткнувшись  подбородком в колени и вцепившись пальцами себе в лодыжки. 
            С  серьезным лицом Лоззи вгрызлась в рожок с неаполитанским мороженым.
            Джек  подвинулся поближе к Гектору.
            -  Что думаешь? - спросил он тем же тоном, которым говорил, когда они с братом  перебирались через водопад на ручье, или когда изучали темные смердящие пещеры  в холмах, от которых мистер Питчфорд советовал держаться подальше, или когда перелазили  через дерево, упавшее над глубоким ущельем в источавших испарения тропических  зарослей, которые окружали их дом. Лес простирался до самых пляжей из черного  вулканического песка, где сильное течение не позволяло им купаться.
            Гектор  был старшим и главным, но у него не было ответа для брата насчет того, что  делать. Хотя он усиленно думал. Глаза у него тоже были немного дикими и  слезящимися, поэтому Джек знал, что брат собирается что-то предпринять. И это  пугало его. Он уже представлял, как обнимает Лоззи, когда они останутся в  постирочной вдвоем.
            -  Сбегаю до Питчфордов, - сказал Гектор.
            -  Но уже темно.
            -  Я знаю дорогу.
            -  Но... 
            Они  переглянулись, и каждый из них сглотнул. Несмотря на то, что Джек не упоминал  "свинью", они подумали о ней одновременно.
            Гектор  поднялся на ноги, только он выглядел сейчас меньше, чем обычно.
            Джек  не поднимал лица, глядя себе между коленей, пока морщинки в уголках рта и  вокруг глаз не исчезли. Он не мог допустить, чтобы Лоззи видела, как он плачет.
            Джеку  захотелось обнять брата, прежде чем тот выйдет из дома, но он не мог сделать  это. И Гектору все равно это не понравилось бы, потому что уходить ему стало бы  еще тяжелее. Поэтому Джек просто таращился на свои растопыренные пальцы ног.
            -  Куда пошел Гектор? - спросила Лоззи, на ее блестящих губах лопнул пузырь.
            -  К Питчфордам.
            -  У них есть кошка, - сказала она.
            Джек  кивнул.
            -  Верно.
            Но  Джек знал, где Гектор должен был пройти, прежде чем он доберется до Питчфордов.  Гектор шел в лес с трескучими ветками и шумом океана, по тропинкам, через  скользкие корни деревьев, торчащие из земли, словно кости. Они вместе бегали по  тем местам и наносили их на карту. И Гектор перепрыгнет через тонкий ручей,  пахнущий весельной лодкой, пробежит по полю с высокой травой, более темной, чем  трава в Англии и всегда влажной на ощупь, где они нашли два овечьих скелета и  привезли их домой в ручной тележке, чтобы потом собрать на передней лужайке.  Гектору придется преодолеть долгий путь в темной ночи, пока он не доберется до  дома Питчфордов с высокой оградой и лошадиными подковами, прибитыми к воротам. "Чтобы  отгонять всякое", - однажды сказал им мистер Питчфорд тихим голосом, когда  Гектор спросил, зачем те прибиты к темным доскам.
            -  Нет. Не надо. Нет, - прошептал Джек, не сдержавшись, когда Гектор повернул  дверную ручку. В груди у Джека возник какой-то холодный ком. Поднялся к горлу и  выплеснулся в рот со вкусом дождя. В голове звучали настойчивые, отчаянные  звуки, которые были молитвами, пытавшимися обрести слова. И он крепко  зажмурился, пытаясь подавить эти мысли, будто силился натянуть крышку на банку  с краской. Он делал все, что мог, чтобы остановить рвущуюся из него истерику.
            -  Я должен, - сказал Гектор, с дикими глазами на каменном лице.
            Лоззи  встала и попыталась пойти за Гектором. Джек схватил ее за руку, но получилось,  что слишком сильно. Она поморщилась, вырвалась и топнула ногой.
            -  Джек, не открывай дверь, когда я уйду.
            Это  были последние слова Гектора, и дверь постирочной с щелчком закрылась за ним.
            Джек  услышал, как ноги брата застучали по половицам коридора, и как щелкнул  открывшийся замок на входной двери. Когда дверь закрылась, "китайские  колокольчики" на крыльце издали неуместный легкомысленный перезвон. Затем  скрипнула нижняя ступенька лестницы, и в постирочную вернулись всхлипы Лоззи.
            Утешив  ее вторым рожком мороженого, Джек выдернул морозильник из розетки. Быстро, но  осторожно, так чтобы не шуметь, вытащил шуршащие пакеты с замороженным  горошком, стейками, тушеными яблоками и "рыбными палочками". Сложил  еду в большую раковину для стирки, пахнущую, как бабушкин чулан в Англии. Затем  поставил возле раковины белые корзины из морозильника. По краю морозильника, на  некотором расстоянии друг от друга, закрепил пластиковые бельевые прищепки. Так  чтобы между крышкой и шкафом была щель, иначе они задохнутся, когда закроются  внутри.
            -  Давай, Лоззи, - сказал он, услышав в своем голосе мамины нотки, и почувствовав  чуточку лучше от того, что что-то делает, а не просто сидит и ждет, сложа руки.  Он поднял Лоззи и опустил ее в морозильник. Вместе они расстелили старое одеяло  Шнаппса на влажном дне шкафа, чтобы было теплее ногам.
            -  Оно воняет. И на нем шерсть. Смотри.
            Лоззи  подняла пучок бурого меха, который обычно застревал у пса между когтей, когда  он чесал лапой себе за ухом. Мама и папа не смогли выбросить одеяло пса, на тот  случай, если Шнаппс вернется, поэтому оно оставалось в постирочной, где Шнаппс  спал по ночам. Папина идея насчет того, что собаки должны спать на улице не  прижилась, после того как Шнаппс начал лаять, скулить и, наконец, царапать  входную дверь каждую ночь. "Он слишком изнеженный", - сказал папа. Но  сегодня причина страданий Шнаппса стала более понятной.
            Протянув  Лоззи банку с мороженым и коробку с рожками, Джек забрался в морозильник и сел  рядом с сестрой. Она взяла его за руку своими липкими пальчиками.
            Когда  Джек опускал над ними крышку, он тайно надеялся, что холодный мокрый  морозильник помешает "свинье" учуять их. А еще он гадал, если она  встанет на те черные волосатые ноги, как делала на веранде, не сможет ли  поднять крышку своими свиными копытцами. Хотя он взял с собой в темноту одно  маленькое утешение: "Свинья" никогда не заходила к ним в дом. Пока,  во всяком случае.

            Миссис  Питчфорд вошла в бунгало через пустую алюминиевую раму раздвижной двери.  Разбитое стекло лежало грудой на сорванных в момент вторжения занавесках.  Миссис Питчфорд предпочитала вешать на окна своего дома тюлевые занавески. Ей  не нравилось ощущение "обнаженности", которое большие окна придавали  новым домам. Правительство стало доставлять такие дома на платформах грузовиков  переселенцам, облюбовавшим местность. Ей было тяжело смотреть на красную землю,  обнажившуюся под вырубленными деревьями. Появление этих длинных прямоугольных  бунгало с жестяной обшивкой стен, неизменно душило ее гневом и тоской, что  плохо сказывалось на сердце. И кто знает, чьи взгляды притягивали эти огромные  стеклянные двери, если на них не было тюля. Нельзя было винить тех, кто жил  здесь изначально.
            Все  светильники в бунгало по-прежнему горели. Она посмотрела на коричневые ковры и  оранжевую ткань на мебели, и снова поразилась тому, что сделали англичане со  своими домами. Вся эта огнеупорная пластмасса, белый пластик, узорные ковры, и  большие аляповатые завитки на обоях цвета кофе. Блестящее, новое, хрупкое, и  ничто из этого ей не нравилось. Еще там был телевизор и новый радиоприемник,  серебристо-черного цвета, оба сделаны в Японии. Они заворожили ее, вещи,  которые те бледнокожие англичане привезли издалека и которыми окружили себя. Но  все видели, что англичане и их вещи сразу не понравились старому лесу. Лес имел  обычаи, которые не нравились даже маори (коренное население Новой Зеландии -  прим. пер.), поскольку до них здесь обитали другие существа.
            Стекло  хрустело под ее туфлями, когда миссис Питчфорд пробиралась вглубь дома.
            Кухня  и столовая не имели внутренних перегородок, и были отделены от гостиной лишь  диваном. Не в силах устоять перед соблазном кухни, она прошла на нее и  коснулась вытяжки над плитой. Та походила на большой травосборник на бензиновой  газонокосилке, и миссис Питчфорд снова удивилась тому, что молодые матери  считали необходимыми для ведения домашнего хозяйства. А еще здесь был миксер,  который Джэн однажды показывала ей. Из бело-оранжевого пластика с надписью  сбоку "Кенвуд Чеветт". Серебристый кофейник с деревянной  ручкой, который Джэн называла "перколятором", рядом с формами для  запекания с оранжевым цветочным рисунком.
            Миссис  Питчфорд провела жесткими кончиками пальцев по гладким стенкам пластиковых  контейнеров, которые Джэн выстроила в ряд на кухонной стойке. Они были  наполнены хлопьями, рисом, какими-то там "спагетти", отрубями и  сахаром. Сквозь стенки можно было видеть смутные очертания содержимого. В ее  доме все было деревянным, керамическим, стальным или железным. И она помнила,  что видела такую же утварь, когда была еще маленькой девочкой и помогала матери  готовить еду. Твердая древесина и металл более долговечны. Сегодня от пластика,  ковровых покрытий и "стереосистем" для этой семьи было мало пользы,  не так ли?
            Донесшийся  с улицы звук работающего на холостом ходу двигателя вырвал ее из задумчивости.  Гарольд сказал ей не отвлекаться. Она повернулась и поковыляла с кухни, хотя  взгляд ее был прикован к буфету рядом с обеденным столом. Ко всем этим  серебряным и керамическим безделушкам за раздвижными стеклянными дверцами. Крошечные  лафитники. Маленькие кружки с румяными лицами спереди. Фарфоровые наперстки.  Чайные ложки с узорами на ручках.
            В  небольшой постирочной возле "обеденной зоны" стояла стиральная  машина, а еще морозильник. Джэн была в ужасе, когда узнала, что миссис Питчфорд  по-прежнему стирает белье в жестяной ванне, использует кладовую для хранения  продуктов и продолжает консервировать фрукты в банках. Какое оскорбительное  высокомерие.
            В  постирочной пахло вином, стиральным порошком и мочой. Все продукты из  морозильника растаяли и размякли в раковине. Крышка морозильника была поднята,  и на дне белого металлического шкафа, издававшего тихое гудение, лежало старое  одеяло. В морозильнике было все еще холодно, когда она наклонилась и заглянула  внутрь, недоумевая, почему продукты сложены в раковину. Она не видела у них ни  баранины, ни оленины, ни сладкой картошки. Посмотрев себе под ноги, она  заметила, что стоит на желтой бельевой прищепке. 
            В  неосвещенном коридоре, ведущем к четырем спальням, она ненадолго остановилась,  чтобы привыкнуть к темноте. Для нее было облегчением, оказаться вне яркой жилой  зоны, но ей требовалось больше света, чтобы обыскать спальни должным образом.  Обычно она могла найти при тусклом лунном свете швейную иглу на полу, поскольку  в этих местах многие видели по ночам лучше других. Но сегодня, не было ни луны,  ни света звезд, и шторы в спальнях были задернуты. Будет очень плохо, если она  упустит что-нибудь важное. Она нашла в коридоре выключатель.
            У  этой семьи не было ковриков. Пол в коридоре, и даже в спальнях, был застелен  ковролином. И как же Джэн избавлялась от пыли? Или проветривала его по весне, как  она свои коврики? Неодобрительно качая головой, она вошла в первую комнату. Спальня  Джэн и Билла. На кровати лежали два открытых и заполненных одеждой чемодана.  Изголовье было обшито мягким белым пластиком. Мисси Питчфорд протянула руку и  потрогала.
Следующая  комната принадлежала девочке с красивыми густыми волосами. Дорогая маленькая  Шарлотта. Свет из коридора выхватил из темноты очертания ее кукол и игрушек,  книги на полках, узор из медвежат на обоях.
            -  Детка, - тихо позвала она, обращаясь в темноту.
            Никто  не ответил.
            Несколько  плюшевых медвежат и тряпичных кроликов лежало на полу. Они были вытащены с  полок. Миссис Питчфорд догадывалась, что некоторые из игрушек отсутствовали.
            Она  двинулась дальше по коридору, к двум торцевым спальням. Комнатам Джека и  Гектора. Гектор находился в безопасности, у них дома. Как он сумел добежать в  темноте до их фермы, осталось для них с мужем загадкой. Но маленький Гектор  пришел и стал стучать в дверь, затем, задыхаясь, ввалился в дом, белый, как  мел. Не теряя ни минуты, они с Гарольдом подхватили его на руки и унесли через  двор к Гарольду в мастерскую.
            "Этот  малец скользкий, как угорь и быстрый, как лиса", - сказал Гарольд,  улыбаясь глазами, когда вернулся из мастерской на кухню и снял рукавицы для  стрижки овец и кожаный фартук. Затем сдернул с колышков их пальто. "Давай,  мать, нам лучше поторопиться".
            Когда  Гектор прибежал к ним на ферму, он очень переживал за своих младших брата и  сестру. Поэтому они с Гарольдом поспешили к бунгало на старом черном  "Ровере", привезенном кем-то из Англии. Гарольд тоже научился водить  машину, вскоре после того, как приобрел ее у пожилой пары, которая говорила с  английским акцентом, и пропускала букву "Эйч" в каждом слове.
            Гарольд  приготовит Гектора, когда они вернутся с другими двумя детьми, если те все еще там,  хотя миссис Питчфорд это казалось маловероятным.
            Семейное  бунгало выглядело совершенно пустым, как и все те бунгало на Рангейшера-роуд,  которые ждали английские семьи, или тихоокеанских островитян, или даже тех  чертовых голландцев. Поляки тоже должны были приехать. И что дальше?
            Две  торцевые спальни были пустыми, хотя она чувствовала, что жизнь еще теплилась в  них, а затем обнаружила след на полу одной из комнат, с деревом акации за  окном. Он был красного цвета и сильно пах. Свежий кал, кал очень жадной  девочки, переевшей свежей крови.
            Присев,  миссис Питчфорд попыталась собрать кал в свой носовой платок, но его было  слишком много. Она сорвала с кровати наволочку.
            -  Ты была здесь, моя маленькая проказница, - сказала миссис Питчфорд с печальной  улыбкой. Ее заблудшая дочь, похоже, охотилась прямо в доме, пока не обнаружила  двух других прячущихся детишек. Возможно, под кроватями, или в том шкафу с  раздвижными дверцами.
            -  Ну и заварушку ты устроила, девочка моя.
            В  таком доме семья не могла чувствовать себя в безопасности. Он походил на  картонную коробку, покрытую жестью. Но у ее дочери, наверное, хватило ума  сперва вынести из дома Джека и маленькую Шарлотту, как Гарольд научил ее делать  с другими англичанами. Иначе, чтобы скрыть объедки, им пришлось бы сжечь еще  один бунгало, а это всегда закачивалось сильным пожаром.
            -  Еще один, и это вызовет подозрения, - предупредил Гарольд того, как они  подожгли последний бунгало.
            Миссис  Питчфорд вернулась в постирочную и нашла щетку, моющее средство и ведро.  Наполнила ведро горячей водой из крана, затем вернулась в комнату мальчика и  оттерла с ковра остатки кала. Пока она делала это, Гарольд потерял терпение и  просигналил.    - Попридержи коней, - крикнула она, но Гарольд не слышал ее.
            Наконец,  миссис Питчфорд вернулась в машину и села рядом с мужем. На коленях она держала  наволочку, с влажным и тяжелым содержимым, а в руке сжимала коричневый бумажный  пакет с тремя пластиковыми контейнерами. 
            -  Ручей не хочешь проверить? - спросила она Гарольда.
            -  Не, мать. С ней все будет в порядке. Она давно уже в пещерах.
            -  Дорогой, она снова увлеклась.
            Улыбаясь  с отцовской гордостью, Гарольд сказал:
            -  Она уже большая девочка. Тебе нужно позволить ей жить самостоятельно. Но иногда  мы должны делать для нее то, что в наших силах. Теперь у нее есть своя семья.  Она просто обеспечивает ее, как умеет.
            -  Нам очень повезло с ней, Гарольд. Вспомни, сколько овец потеряли Лен и Одри в  прошлом году из-за их девочки.
            -  Ты права, мать. Но когда позволяешь ребенку расти на свободе... - Гарольд  закатил глаза за толстыми линзами очков в черепашьей оправе, которые взял у  старика Маори, которого они обнаружили рыбачившим слишком далеко вниз по течению  прошлым летом.
            -  Главное не частить. Мы показали нашей девочке, как распределять свои силы. Пара  куриц. Собака. Кошка. А если чудаки, вроде этих англичан, после этого все еще не  уехали, что ж, тогда за дело берутся те, кто жил здесь изначально. А кто жил  здесь изначально, мать?
            -  Мы, дорогой. Мы.

Какой же Бог сотворил это?

1848 год. Шт. Юта.
            И наткнулся  солдат в темноте на старика. Еще за пять миль драгун увидел в пустыне красную  точку костра, будто последний уголек в аду, еще не погасший и не оставивший  вокруг себя одну лишь бездну. Черную пустоту, которая была до появления всего  сущего и до появления самого ада.
            И напал солдат на  того старика столь же бесшумно, как воин Команчи на своем пони нападает на  вражеский лагерь, оставляя несметное количество вдов. Появился из неоткуда, не  выдав себя не звяком шпор, ни бряком сабли о седло. Прямо как его учили  лазутчики Апачи в Рио-Гранде, когда он сражался на стороне "Старого  сорвиголовы" генерала Закари Тейлора против Мексиканской армии Севера.
            Когда  старик увидел драгуна, возникшего из ночного воздуха, тот, наверное, показался  ему неким ангелом-мстителем с песочными часами и косой в руках. Он даже не  успел схватить мушкет, лежавший на одеяле.
            Возле  костра солдат заметил мула, кирку, лопату и несколько чашек. Пахло кофе, в  сковороде тушилась фасоль. Это был золотоискатель, направлявшийся на Варварский  берег Сан-Франциско. Еще один глупец.
            С  тех пор, как в Нью-Йорке появились новости о золотоносном Западе, солдат  постоянно встречал на своем пути в Айове, Небраске, Вайоминге этих людей с их  отчаянными мечтами. Люди страдали от своей жадности больше, чем от чего-либо еще.  Невзирая на снег, грабителей, индейцев, голод и болезни, от которых  закатывались глаза, на все адские лишения, они продолжали страдать и заставляли  страдать других из-за одного лишь слуха о золоте.
            -  Тихо, - сказал он старику, который так и остался сидеть на заднице, выпучив  глаза и разинув рот перед своей сковородой. А его мычащий пестрый мул,  казалось, передавал безумный ужас своему владельцу. Старик мог бы схватиться за  мушкет или за длинный охотничий нож, торчащий из песка, правда, тут же закончил  бы жизнь с пулей в груди.
            Сидя  в своем высоком драгунском седле, солдат сунул пистолет в кобуру. Его сорока  четырех дюймовая сабля сверкнула всей своей длиной в красном свете костра,  прежде чем исчезнуть в ножнах.
            -  Ты не тот, кто мне нужен, - спешившись, сказал он.
            -  Что ж, очень рад слышать это, сэр, - сказал старик. - Ну и страху же я  натерпелся.
            -  Не прочь поделиться костерком?
            Из-за  инстинкта самосохранения и облегчения, что он проживет чуть дольше, и,  возможно, даже успеет увидеть то золото, которое по слухам есть возле  Сан-Франциско, старик ответил:
            -  Конечно. Могу еще поделиться тушеной фасолью и лепешкой.
            Старик  ни в чем не отказал бы ему. Солдат знал это. Было время, когда ему стало бы  стыдно, за то, что он напугал ночью старика, но то время безвозвратно ушло.
            -  Я предпочел бы кофе. Еще пара слов, а потом я уеду.
            Старик  кивнул. Борода у него была выпачкана в табачном соке. Лицо было морщинистым,  как сухофрукты в лавке, а кожа бурой, как патока. От него пахло мулом, застарелым  потом, медвежьим жиром, трубочным табаком и дерьмом.
            Солдат  покормил свою лошадь, разговаривая с ней тихим голосом и трогая за уши. Та  прижалась к нему головой, словно послушная дочь. Затем он поправил на шее  накидку из темно-синей шерсти и присел на корточки напротив золотоискателя.
            Огонь  горящего между ними костра потрескивал, отвлекая от царящей вокруг бескрайней темноты.  
            -  Куда направляешься, дружище? - спросил старик, наливая дрожащими руками гостю  черный, как нефть, кофе в жестяную банку из стоящего среди углей кувшина.
            Солдат  не ответил и не отвел взгляда своих бледно-голубых глаз от красной золы костра.
            -  У тебя фасоль подгорает. Давай уже, ешь, - наконец, сказал он.
            Старик  подчинился. Черпая длинной ложкой прямо с шипящей сковородки, он принялся  засовывать фасоль в темную дыру в грязной бороде. Все это время он боялся  оторвать свои большие, с прожилками глаза от солдата, который, сняв кожаные  перчатки, обеими руками держал металлическую кружку.
            Какое-то  время они сидели молча, пока солдат не отвел взгляд от костра и не посмотрел на  скудную провизию старика. Несколько мешков, перевязанных веревкой, две большие  фляги, вероятно, опустевшие уже в первый же день после спуска с гор. Он видел  других, со стертыми ногами и полуобезумевших от жажды, но несущих вдвое больше  запасов.
            -  Тебе предстоит проехать еще пятьсот миль по пустыне. Думаешь, ты справишься?
            Старик  отложил сковородку в сторону. Достал из кармана рубахи трубку, такую же темную  и маслянистую, как и те комки, которыми он принялся набивать ее глиняную  чашечку толстыми, как кукурузные початки пальцами, с ногтями такими грязными,  будто только что чистил ваксой башмаки.
            -  Собираюсь пополнить запасы у Праведников.
            Лицо  солдата напряглось. Он прищурился, взгляд у него посуровел настолько, что  старик отвел в сторону глаза.
            -  Не называй их так. Праведниками. Они таковыми не являются.
            Старик  кивнул.
            -  Слышал, эти сукины сыны со своим Бригамом Янгом (американский  религиозный деятель, второй президент Церкви Иисуса Христа Святых последних дней,  организатор переселения мормонов в район Большого Солёного озера и  строительства Солт-Лейк-Сити – прим. пер.) трясут всех, кто  проезжает через эти места, - сказал он, снова настороженно, но намеренно  заговорщицки. - Только больше негде получить пищу. И припасы. В такой-то глуши.
            Солдат  молчал. Потом он вспомнил про чашку у себя в руке, отхлебнул и поморщился.
            -  Встречал кого-нибудь из них сегодня?
            Старик  опустил глаза.
            -  Не совсем уверен.
            -  Либо ты встречал их, либо нет. Так как же?
            -  Успокойся, дружище. Я всякое видел. Не лезу в чужие дела. Не с кем не ссорюсь.  Со святыми Мормонами тоже. - Он посмотрел на эмблему на кружке солдата и  сглотнул. - Вы - один из ополченцев Грея, из Миссури? Если это так, то я не  мормон. Господом клянусь, сэр. Просто хотел купить у них кое-какую провизию,  чтобы добраться до океана. Я...
            -  Я не ополченец.
            Золотоискатель  снова расслабился и стал посасывать свою незажженную трубку.
            -  Мормоны живут возле стоячей воды. У горы Тимпаногос. Слышал, обитают там с  47-ого года. Новое поселение. Называют его "Царство Божье". Сион  Праведников. Если вы имеете на них зуб, то ищите их там.
            Драгун  сплюнул.
             -  Не все они под предводительством Бригама Янга. Есть другие, с похожим  вероисповеданием. Держатся особняком. Неподалеку.
            Старик  присосался слишком сильно к черенку трубки. Плечи у него содрогнулись. Солдат  пристально посмотрел на него.
            -  Ты не спросил моего имени.
            Руки  у золотоискателя снова затряслись. Он прочистил горло и еле слышно произнес:
            -  Я давно научился не лезть в чужие дела.
            -  Ты не спросил, потому что догадываешься, кто я. Верно?
            -  Я слышал кое-что про вас.
            -  И как меня сейчас называют?
            Кожа  золотоискателя будто покрылась песчаной коркой. Он опустил глаза и пробормотал:
            -  Послушайте, сэр. Я хочу поделиться с вами трубкой и лечь спать...
            -  Я не трону тебя. Пока будешь честен со мной.
            -  Да, сэр. - Старик осмелился снова поднять на драгуна глаза. - Поговаривают об  одном человеке. О Всаднике. Называют его правой рукой Дьявола. Слышал, он  собирается загнать Бригама Янга и его грешников-многоженцев прямиком в ад.  Другие называют его Ангел-Разрушитель, будто он делает свою работу во имя Бога.
            Золотоискатель  перестал поглаживать грязной рукой свою мерзкую бороду.
            Солдат  улыбнулся.
            -  С ними должно быть покончено. А вот во имя Дьявола или Бога, кто знает? Но,  похоже, для этой работы выбран я. И я здесь не ради Бригама Янга и его паствы.  Сюда пришли еще и другие, вслед за своим проповедником.
            В  этот момент костер, словно сжался, втянув в себя обратно свет и тепло, словно  одного упоминания о конкретном человеке было достаточно, чтобы потушить звезды.  Казалось, будто из старика внезапно вытекла вся кровь, отчего загорелое лицо  стало бледным, как у манекена.
            -  Ты видел черную лошадь? Видел черный экипаж? - спросил солдат.
            Старика  снова затрясло, будто ночной холод резко усилился от упоминания черного экипажа  с черной лошадью. Он натянул одеяло себе на плечи. Некогда серое, теперь оно  было неопределенного грязного цвета. Старик кивнул.
            -  И я стараюсь забыть про это.
            Солдат  наклонился ближе к костру.
            -  Удивительно, что ты видел это и все еще дышишь.
            -  Близко я не подходил. Нет, сэр. Это его вы ищите?
            Солдат  ничего не ответил.
            Старик  протянул вперед руку и указал пальцем на драгуна.
            -  Говорят, ангел наложил на них проклятье, и только ангел может его снять. Вы -  ангел, солдат?
            -  Тот, кем я был раньше и тот, кто я есть сейчас - уже совершенно разные люди.  Когда-то я был сержантом Эфраимом Лайлом. Драгуном. Кавалерия Соединенных  Штатов. А теперь, можно сказать, я истинно инструмент мести. Но я - не ангел.
            -  Он забрал вашу жену? - спросил старик. Голос у него звучал неуверенно, но  любопытство взяло верх над страхом.
            Солдат  подумал, что история их встречи будет рассказана снова, другими стариками у  подножия гор, более старых, чем они сами, чем само время. И с каждым рассказом  история будет меняться, пока никто уже не будет понимать, кем был солдат.  Поэтому сказанное им не имело большого значения. Единственной в мире правдой  является то, что ты видел собственными глазами. И эта правда никогда не  прозвучит из уст другого глупца. Но, возможно, некоторые из его смертоносных намерений,  должны быть озвучены. Сегодня ночью. Здесь. Он был уже близко. И возможно, это  - последняя ночь в его жизни. Должно быть, последняя, учитывая, что утром его  шансы будут ничтожно малы. Возможно, сегодня требовалось сделать последнее  завещание.
            -  Сестру. - И едва он произнес это слово, как в груди у него защемило, и ему  пришлось опустить голову, чтобы старик не увидел блестящие от слез глаза. Глаза,  которые были открыты двадцать пять лет, но видели такое, что ни один человек не  должен был видеть за все десять тысяч лет.
            Поэтому  драгун начал рассказывать не сколько для старого бородатого дурня, сколько для  себя. Так чтобы, когда будет выпущена вся черная кровь, люди знали, что, она  была пролита в целях чистых и праведных. И драгун, Эфраим Лайл, принялся  рассказывать старому золотоискателю, что существо, скачущее на черной лошади  впереди черного экипажа, больше не человек. 
            -  На человека он уж точно не был похож, - пробубнил старик себе под нос. Теперь  он, казалось, растерял свою любовь к подобным историям в столь тоскливом краю.  - Не уверен, что кто-то может причинить им больше вреда, чем они уже получили.  Слышал, у них у всех черная чума, и они пришли сюда умирать. Этим утром очень  было на то похоже.
            -  А ты слышал о Втором Великом Пробуждении? - спросил солдат. - И о жулике,  известном под именем Джозеф Смит (американский  религиозный деятель, основатель и первый президент Церкви Иисуса Христа Святых последних  дней, основатель движения Святых последних дней, кандидат в президенты США –  прим. пер.)?
            -  О мученике?
            -  Он не был мучеником. Он был бродягой. Мошенником, который выдавал себя за  провидца и пророка перед всякими глупцами в Миссури, а затем в Иллинойсе, когда  в Миссури опомнились. Дилетантом, занимавшимся гаданием на камнях и магическом  кристалле, а также колдовством. Когда появлялся Джозеф Смит, много глупцов  вскоре рассталось со своими деньгами, старик. А также со своими женами,  дочерьми и... сестрами.
            Золотоискатель  кивнул.
            -  Говорят, он получил золотые пластины от Господа через ангела Морония, и те были  сокрыты в пещере под холмом Кумора.
            -  Чушь.
            -  Не сомневаюсь.
            -  Но в старой индейской пещере под холмом Кумора Смит, и, правда, нашел то, чего  не ожидал найти. Он и его друг в черном, которого ты видел на лошади. Парня,  который зашел в ту пещеру с Джозефом, звали Лемуэль Хокинс. Такой же мошенник,  как и Смит. Было время, когда старый Лемуэль Хокинс и Джозеф Смит утверждали,  что могут отыскивать с помощью черной магии и камней сокровища. Но не с ангелом  Господним связались они в пещере в Кумора.
            -  Откуда вы это знаете?
            -  Вернувшись с мексиканской войны, я обнаружил, что моя сестра пропала из дома, а  заодно и глупые тетушка и дядюшка, с которыми я ее оставил. А также в моем  родном городе исчезли почти все женщины и девочки. Поскольку все они были  выданы замуж за Пророка и начали великий Исход, искать Царство Божье в пустыне.  Последовали за человеком, некогда известным, как Лемуэль Хокинс. Тот утверждал,  что в некой пещере ему, как Моисею, ангелом Моронием были переданы инструкции.
            Но  прежде чем броситься на поиски сестры, я отправился в ту пещеру, чтобы найти  божественное послание. И увидел лишь рисунки на стенах. Нанесенные индейцами и  теми, кто был до них. Предостережения. Любой глупец догадался бы. Не было в том  месте ангела Господнего, ни до, и не после. Думаю, эта пещера вела до самого  ада. Пахло там именно так. Я видел много тюрем, на кораблях и на суше. И именно  ею и была эта пещера. Темницей без решеток. И долгое время удерживала внутри себя  нечто, с помощью чего-то более крепкого, чем решетки, старик. Думаю, те глупцы  обнаружили в пещере вовсе не то, что ожидали найти. Но они выпустили это на  волю.
            Солдат  помнил то место, поскольку что никогда не сможет забыть тот жуткий черный  страх, который заморозил ему разум, будто он ступал по следам самого Дьявола.  Те знаки на бурой стене длинной, низкой пещеры в холме Кумора мог нарисовать  ребенок. Но из-за своей грубой природы рисунки в сырой темноте выглядели еще  страшнее. И то, что неопытная рука нацарапала на камне, при свете лампы,  разуму, пытающемуся постичь, будет нелегко забыть.
            Солдат  догадался, что это была та тварь, которая действовала под именем ангела  Морония. Очень высокая, худая, с взлохмаченной головой. Нацарапанная в огромном  количестве на стенах и потолке. Шагающая по маленьким фигуркам индейских воинов,  направивших копья остриями вверх. В своих когтях она держала человеческие тела.  А еще в шипастом рту, и те торчали из него, словно сплетенные из кукурузных  листьев куколки из собачьей пасти. На некоторых рисунках существо также умело  летать, и все животные и люди на земле разбегались от него в разные стороны.
            И  чем дольше солдат стоял в той пещере и светил лампой тут и там, тем больше  крепла в нем уверенность, что существо, которое индейцы рисовали с такой  частотой и отчаянием, могло быть вовсе не единственным божеством. Оно было  нарисовано в столь большом количестве, поскольку было не одиноко.
            В  углу низкой, темной пещеры, все еще смердевшей серой и плотью оставленного на  солнце мертвеца, он разглядел еще одно отчетливое послание, адресованное ему,  будто те древние войны говорили другому войну, живущему в другом времени, что  такие существа питаются плотью людей, и должны быть заперты в пещерах. И что их  можно победить. Потому что маленькие фигурки индейцев на дальних стенах  длинной, низкой пещеры отрубали головы ангелам, одному за другим, с помощью  костяных и кремневых топоров.
            Но  почему индейцы оставили одного в живых и заключили его в темную пещеру,  осталось тайной. Поскольку, судя по тому, как оно рыло этот пол, кидалось на  стены, царапая длинными пальцами камни, и, в итоге, стало ждать, грезить и проникать  в разум людям, оказывавшимся поблизости, солдат предположил, что оно находилось  в этой пещере очень долгое время. И оставило там свои кости. Поскольку не один  человек не обладал такими ногами. Но какому бы черном духу ни принадлежали эти  кости, он, наверняка, все еще находился в глубине холма Камора, когда Джозеф  Смит и Лемуэль Хокинс обнаружили пещеру и вскрыли ее, как два жадных глупца, не  нашедших идеи получше.
            Драгун  вздохнул.
            -  Думаю, что ангел Мороний пообещал старому Смиту и Хокинсу, что сделает их  богами среди людей. Богочеловеками. И что те смогут взять себе столько жен,  сколько скота в поле, и столько богатств, сколько есть во всем мире. Таким  образом, эти двое жуликов, которым нечего было терять и которые возжелали  очиститься во время Второго Великого Пробуждения, заключили своего рода сделку.
            Солдат  замолчал и плюнул в костер.
            -  Похоже, какое-то время у них все это было. Свыше двадцати жен у каждого и  приход из шести тысяч глупцов, которые отдали им все свое имущество,  продовольствие и ценности. Те люди были готовы умереть за своих пророков.
            -  Но, когда Смит был убит в Картидже ополченцами, Бригам Янг забрал себе  сторонников Смита и бежал из Иллинойса. Думаю, увидел в этом какую-то  возможность для себя. Но другой человек, который побывал в той пещере вместе со  Смитом, Лемуэль Хокинз, носит сейчас имя брат Легий. И Легий успел сбежать от  Смита заблаговременно. Стал говорить, что это он, а не Джозеф Смит, - истинный  предводитель пропавшего Колена Израилева. Провозгласил себя истинным царем Светлокожих  Нефийцев. Может, он и считал себя таковым, но как бы то ни было, прежним  человеком он уже не был. Думаю, то, что обитало в той пещере, вселилось в  старого Хокинса. И этот Хокинс забрал мою сестру и всех жителей города.  Планировал привести свою паству сюда. Сто сорок человек - мужчин, женщин и  детей - пошли за Хокинсом, все как один. Но лишь немногие дожили до сего дня. Я  находил их и разбирался с каждым... на протяжении всего пути сюда из Иллинойса.
            -  Что с вашей сестрой?
            -  Не видел ее с 46-ого года. Полагаю, она по-прежнему следует за черным экипажем  с черной лошадью.
            -  Надеюсь, это не так, солдат, - сказал старик, посмотрев на свои ладони, грубые,  как башмачная кожа.
            Солдат  сделал еще один глоток горького кофе.
            -  Для меня было бы счастьем найти ее, вместе с остальными. Ей не было и  четырнадцати, когда Легий взял ее в жены. Как она сейчас выглядит, одному лишь  Господу известно.
            -  Говорят, вы стреляете в Праведников, едва их завидите. Загоняете их в норы.  Сжигаете фермы.
            Солдат  кивнул.
            -  Некоторых. Конечно. Тех, что раньше были соседями. Семьи тоже. На прошлой неделе  в Бир Крик убил моего старого школьного учителя. Но я разбирался только с теми,  кого Легий обратил в Нефийцев. - Солдат пристально посмотрел на старика. - Я  делаю им одолжение, и этому миру тоже. Если б ты увидел Легия с его Коленом  Светлокожих Нефийцев, ты тоже понял бы это, старик. Дьявол в той пещере уже  забрал их себе.
            Старик  вытер рот. Достал маленькую металлическую фляжку. Открыл крышку, предложил  солдату.
            -  Они на юге. На юге Мертвого моря.
            В  ответ на предложение солдат покачал головой.
            -  Оно, правда, там, Великое Мертвое Море? - спросил он.
            Старый  золотоискатель кивнул.
            -  Этим утром видел собственными глазами, когда искал поселение Бригама Янга. Я  слышал, что оно к востоку от горы Тимпаногос. Но не верил. Однако оно прямо  там, это точно, сэр. Белый соленый песок. Мертвый океан посреди этого края. Проклятое  и забытое Богом место, где собираются нечестивцы.
            -  Где находится поселение Легия?
            -  Полдня верхом к югу отсюда. Они построили несколько зданий. Еще поставили несколько  палаток. Я думал, что это Сион Бригама Янга. Решил, что заблудился и ушел  совсем в другую сторону от гор Уосатч. Но это было не так, и я нашел вовсе не  новый город Бригама Янга. Тот - к северу отсюда. А это, наверное, было  поселение Легия. Его нет ни на одной карте. И не должно быть. Но этим утром я  видел толпу его людей, шедших через пустыню, от тех зданий, которые они  построили, как я уже вам сказал. Видел их издали в подзорную трубу, а затем  поспешил сюда.
            -  Что ты видел?
            -  Как я уже сказал. Черную лошадь. Черный экипаж.
            -  Как они выглядели?
            Старый  золотоискатель посмотрел на угли. Затем уставился на трубку, будто удивленный  ее внезапным появлением у себя в руках. Затем перевел взгляд на солдата и  закутался еще сильнее в одеяло.
            -  Что самое худшее, что вы когда-либо видели?
            В  темноте над кружкой глаза драгуна прищурились.
            -  То же самое, что и ты, бьюсь об заклад.
            Старик  кивнул.
            -  Я видел, как в 35-ом моих детей забрала холера. А год спустя - жену. Но как бы  ни тяжело было это видеть, врачи сказали, что это обычное дело. Но в тех  Нефийцах не было ничего обычного.
            Солдат  кивнул. Вытащил кисет и тонкий кусок бумаги. Плюнул в костер, затем свернул  сигарету и закурил.
            -  В Пало-Алто артиллерист, служивший у Рингголда, выпустил снаряд, который  уничтожил целый отряд мексиканцев, направленный против нашей артиллерии. Никто  из них больше не поднялся на ноги. Даже Господь не смог бы собрать их по  кусочкам. - Он покачал головой. - Никогда не думал, что увижу снова нечто столь  же страшное, как это. Но я ошибался. Скольких ты видел этим утром?
            -  Не успел сосчитать. Но там был он, проповедник Легий, на своей лошади. И... и  его жены в повозке. Еще несколько детей. Шесть, может, семь. Может, больше. И  все выглядели как мертвецы, восставшие в Судный День, но который наступил  слишком рано.
            Солдат  кивнул.
            -  Это они.
            -  Если это люди Дьявола, как человек может убить их?
            Махнув  рукой в сторону своей лошади, солдат сказал:
            -  Казнозарядный карабин 1843-его года сделает на расстоянии часть работы. Так я  начну отстрел. Затем подойду ближе для расчленения. Прежде чем они что-то  поймут и начнут прятаться, как индейцы, поджидая меня. Для ближнего боя у меня  есть еще гладкоствольный пистолет. Стреляет шариком с 230-ой дробью. На  расстоянии пятидесяти ярдов она образует скопление двенадцать дюймов в диаметре.  Очень поможет, если окажется вблизи их голов. - Он кивнул на саблю. -  "Ломатель запястий" выскочит из ножен, когда мы будем с ними с глазу  на глаз. Светлокожему Нефийцу необходимо снести голову с плеч, так что "Старый  ломатель запястий" делал пока большую часть работы.
            Старик  был впечатлен и напуган. Его темный рот раскрылся, как у слабоумного.
            -  Вот, дерьмо, - Выпалил он. - Вы разделаетесь с ними со всеми, солдат?
            -  Со всеми до единого.
            Старик  сглотнул, глаза у него вновь расширились.
            -  А что насчет вашей сестры?
            Солдат  уставился на черное небо.
            -  Она больше не моя сестра. Она не такая, как ты и я. Нет, не такая. Всему свое  время.        Он ущипнул себя за переносицу, и старик отвернулся, чтобы дать  ему вытереть слезы.
            -  Черт побери, - сказал драгун, качая головой. - Вот так это распространяется.  Люди хотели держаться за свое, при том, что были укушены Легием. Затем их  покусали еще и их близкие. И довольно скоро весь город отправился сюда. Все они  были укушены. Обращены. Теперь все они - Светлокожие Нефийцы.

            И  когда солдат уезжал от старика прочь, оставив ему в подарок три сотни североамериканских  долларов, медаль за участие в компании и свою историю, он вспомнил тот день,  когда оставил свою сестру. С бледным лицом и дрожащей нижней губой она смотрела,  как уезжает последний любимый ею человек. Он помнил каждую секунду их  расставания. Не только потому, что это был последний раз, когда он видел ее. Он  помнил каждую секунду, потому что чувствовал, что неправильно было оставлять ее  одну на грязной дядюшкиной ферме. Их отца забрала чахотка, а мать убила оспа. И  теперь они с сестрой остались друг у друга одни на всем белом свете. Два сироты  с угрюмой теткой, которая знала много цитат из библии, и мало творила добра, и  с дядей, который считал, что детей нужно сечь плеткой, как мулов. И он оставил  с ними маленькую Мерси Лайл, поскольку та была слишком мала, чтобы могла убежать  сама, как сделал он, вступив в армию и отправившись на техасскую войну. Оставил  ее плачущей на крыльце. И лишь когда ферма скрылась из вида, он позволил себе  почувствовать ту холодную, невыносимую боль, которую оставил в маленьком  детском сердце. И она взорвалась внутри него, как разряд картечи, сохранившись  там навсегда, словно шрамы от старых ран.
            Но  он оставался в живых при каждом штурме мексиканских позиций, уворачивался от всех  ядер генерала Мариано Аристы, выпущенных из тех огромных медных пушек и летящих  на драгунов, словно кулаки гигантов, молотя по земле вокруг их лошадей. Он  сумел уцелеть в той войне, потому что память об оставленном на крыльце ребенке  продолжала разъедать его чувством вины такой силы, что с ним не могло  сравниться даже раскаяние за то, что его сабля сделала с непокрытыми головами  разбитой мексиканской пехоты.
            Когда  он вернулся с войны на участок его дяди в Иллинойсе, от Мерси не осталось ни  следа. Ни ее безделушек, ни одного из трех ее серых платьев, которые она  носила, ни куклы, которую их отец сделал для нее. Ничто не осталось от нее в  голой комнате ветхого дома, стоявшего на холмике, посреди нескольких жалких акров  сухой земли. И на десять миль вокруг таким же был каждый фермерский дом. Везде  поселилось уныние и запустение, из-за того, что вся жизнь этого маленького  поселения стала частью пропавшего Колена Израилева, ведомого пророком Легием.
            Некоторые  иноверцы, жившие за старым руслом реки, рассказали ему об исходе горожан, коему  зимой предшествовала какая-то чума, от которой многие чудесным образом оправились,  только стали другими. Изможденные болезнью, но почему-то отличавшиеся от других  исцелившихся более ясным взглядом и противоестественной бодростью.
            Всего  за четыре месяца до его возвращения с войны Нефийцы организовались, и  отправились длинным обозом в Землю Обетованную, будто Судный День был совсем  рядом. Поскольку пастве Легия нужно было оказаться у Великого Мертвого Моря,  чтобы избежать преследования еретиками, иноверцами и прочими нечестивцами, число  которых разрослось за счет всех, кто не являлся преданным и раболепным  последователем пророка Легия.
            И  солдат выведал от первых, попавшихся ему Светлокожих Нефийцев, наступив им на  горло, пока они пытались укусить его своими высохшими ртами, что его сестра  была выдана замуж за его дядю, вскоре после того, как он уехал на войну. Затем  ее забрали у дяди, вместе с тетей, и выдали замуж за Легия, после соглашения  пророка с ангелом Моронием на холме Кумора.
            Легий  заклеймил его дядю отступником, и тот разделил судьбу многих простых горожан.  Мужчин, искупавших недостаток веры, расставаясь со своими женами и детьми, со  своим добром и имуществом, и наконец с кровью в своих венах, если того желал  пророк. Это было единственное одолжение, которое пророк Легий сделал солдату.  Избавил его от необходимости пристрелить пса, которым был его дядюшка.
            Но  что касается этого акта массовой глупости и самообмана, совершенного целой  общиной, солдат начал видеть в нем самое тяжкое преступление против своей  сестры, маленькой девочки, которую он оставил на хранение, беззащитной и  одинокой. Халатность, которая требовала возмездия. Быстрой и жестокой смерти для  всех, кто стоял рядом и смотрел, как его сестру выдают замуж за тех двух  сукиных сынов, настолько исполненных низкого животного коварства, что они  вполне могли встать на четвереньки и бежать к Великому Мертвому Морю, словно  луговые собаки.
            После  того, как солдат покинул старого золотоискателя, первая возможность уладить  дела, или найти свой конец на этой земле, появилась у него в длинном, тонком  ущелье из красного камня, устланном тенями и пылью, к югу от Великого Мертвого  Моря.
            Солдат  медленно ехал по ущелью верхом, карабин покоился у него на седле. Его взгляд  перемещался от ушей лошади к крутым склонам ущелья. Он все утро двигался в  направлении, указанном ему золотоискателем, и догадывался, что за этим каньоном  скрывается поселение Нефийцев. И он видел, что это место имеет стратегическое  расположение. Оно находилось довольно далеко от Мормонских Праведников Бригама,  во избежание соперничества, но достаточно близко, чтобы возложить на них вину  за свои гнусные деяния в виде заманивания страдающих от пекла и жажды, стремившихся  в Калифорнию золотоискателей, которых можно было подкарауливать в этих ущельях  и собирать богатый улов.
            Ближе  к концу ущелья лошадь драгуна стала воротить голову от запаха, доносимого  прохладным утренним ветерком. Солдат успокоил ее, прошептав что-то на ухо, как  он всегда делал, и погладив одной рукой ее красивую каштановую шею. Легким  галопом она подошла к склону ущелья, и они стали ждать, пока ее хозяин не  услышал скрип осей и грохот колес экипажа по каменистой земле.
            Драгун  спешился и присел, не больше чем в двух футах от стремени седла, направив дуло карабина  прямо вперед. Когда экипаж появился из-за изгиба ущелья, он с разочарованием  увидел, что Пророк Легий не едет на черной лошади впереди своего сборища. Когда  солдат расправился со всеми убийцами Пророка, которых тот послал на восток,  помешать ему отстреливать отставших, добывавших пропитание и охотившихся  представителей Колена Светлокожих Нефийцев, похоже, что их предводителю стало  слишком опасно отъезжать далеко от Сиона. К настоящему времени солдат зарезал,  застрелил, забил до смерти тридцать три Нефийца. Еще тридцать он обнаружил  мертвыми, павшими от рук других членов общины, в том числе от рук их  предводителя. Свыше сорока высохших от голода тел он нашел вдоль пути, по  которому следовал за ними в Юту. Он сомневался, что в общине, добравшейся до  Великого Мертвого Моря, осталось больше, чем четыре десятка.
            Мужчина,  сидевший перед повозкой, был не Легий, которого он видел всего трижды, и то  издали. Пророк был выше и отличался жуткой худобой. Всегда носил черный костюм,  золотую цепочку для часов, короткую накидку проповедника и шляпу из  высококачественного фетра, с высокой тульей, загнутым краем, и опоясывающей  тулью лентой.
            За  управляющей экипаж фигурой солдат разглядел несколько светловолосых голов, на  некоторых из которых были старомодные дамские чепчики. Он стал ждать, когда  появится проповедник, потому что из предыдущих наблюдений знал, что тот всегда  находится где-то рядом с повозкой. Чертыхаясь себе под нос, он ждал, пока  черный экипаж с большими узкими колесами не оказался в пятидесяти ярдах от  него, и кучер не заметил его присутствие. Когда тот потянул за поводья, солдат  выстрелом отправил его обратно на сиденье. С пробитой грудью кучер завалился на  бок и стал хватать воздух своим тонким, как бумага ртом.
            Звук  выстрела, эхом разнесшийся по ущелью, вызвал у пассажиров жуткие визги,  сопровождаемые воздеванием длинных рук к красному утреннему солнцу. 
            Когда  драгун перезарядил карабин, он услышал, как Легий откуда-то сзади отдал приказ.  Все пассажиры, три женщины и один мужчина, без штанов, поднялись на ноги и  неуклюже засуетились, словно находились в стремительно тонущей гребной шлюпке.  Они быстро высадились и поспешили к противоположным склонам ущелья.
            Когда  он перезарядил карабин, помимо подстреленного кучера, который все еще хватал  ртом воздух и держался за горло, он сумел рассмотреть темные фигуры, энергично  карабкавшиеся вверх по склонам. Возможности точно прицелиться не было. Солдат  чертыхнулся и сунул карабин в чехол. Затем встал и запрыгнул в седло. Вытащил  саблю и пришпорил лошадь. Та перешла на легкий галоп, который, как она знала,  всегда предшествовал атаке.
            И  солдат поскакал вдоль ущелья, с саблей наголо, пригнувшись, чтобы видеть  выдолбленный в скале проход на одном уровне с удилами. Пронесся мимо экипажа в  потоке пыли. Его сабля сверкнула лишь раз, прежде чем вернуться в прежнее  положение. Когда солдат проскакал мимо, голова и предплечья кучера отлетели от  хрупкого тела.
            Солдат  слышал у себя над головой, как четыре темные фигуры царапают камень, словно  океанские крабы, удирающие от острого клюва морской птицы. Оружия у них не  было, кроме миссисипского мушкета, который, как он видел, тащил за собой  мужчина. Но оказавшись впервые в непосредственной близи от Легия, солдат продолжил  атаку, будто перед ним были мексиканские артиллеристы во время сражения в  Пало-Алто. Пророк спрыгнул со своей тощей лошади и побежал к правому склону  ущелья, когда драгун-кавалерист бросился на него.
            Черная  лошадь Пророка попятилась и затрясла головой, при этом из ее страшного желтого  рта не вылетело ни капли слюны. Драгун направил свою лошадь прямо на нее.  Проносясь мимо ее содрогающейся от ярости фигуры, он разрубил ей череп своим  "Старым Ломателем Запястий" на две большие половины.
            Драгун  направил свою лошадь в погоню за карабкающимся в сторону скал Пророком, но та  встала на дыбы, а затем ее повело в сторону, еще до того, как он услышал у себя  где-то за правым ухом выстрел. 
            В  отчаянном холоде рассвета, багровый мир из пыли и камня превратился вокруг него  в сплошное пятно, и он спрыгнул со своей лошади, прежде чем та рухнула и  заскользила по дну ущелья.
            Перекатившись  и вскочив на ноги, солдат высоко вскинул саблю, как их учил его на востоке один  французский гусар. Попятился к своей лошади, тяжело раненной в шею двумя  дробинами, выпущенными из одного ствола. Снял с седла карабин, и побежал к  ближайшему склону ущелья, в противоположную от источника выстрела сторону.
            Он  пробежал футов двадцать, на тот случай, если стрелок уже перезарядится и сможет  взять его на мушку вне укрытия. Упал за большой красный валун, из-за которого  было видно вход и выход из ущелья. Где-то над ним находилось трое Нефийцев. Еще  двое, один из них - Легий, поджидали на другой стороне.
            -  Сукин сын, - проворчал он.
            -  Это ты, кавалерист Эфраим Лайл? - Крикнул Легий из укрытия, где прятался словно  черный паук среди камней.
            -  А то! - Солдат окинул взглядом ущелье, проверяя, не покажет ли Пророк свое  бледное лицо.
            -  Я держу близко при себе крошку Мерси Лайл. Думаю, ты знаешь. А в  холодные-холодные ночи особенно близко. Возможно, твой дядя и сделал ее  женщиной, но я вспахиваю ее, словно плуг сухое поле. Слышишь меня, солдат?
            Солдат  стиснул зубы, и у двух из самых дальних откололись кончики. 
            -  Но я - великодушный человек, Эфраим. Я мог бы поделиться с тобой крошкой Мерси.  Ну, как тебе такое, солдат?
            -  Пытаешься принудить меня к действию, проповедник? Что ж, у тебя почти  получилось, - сказал солдат, и ему пришлось сильно укусить свой рукав, набив  рот шерстью, чтобы подавить рыдания, исполненные такой ярости, что глаза у него  затянуло кровавой пеленой. Это все, что он мог сделать, чтобы остаться лежать  на земле, а не вскочить с пистолетом и саблей в руках и не броситься на  Нефийцев через высохшее русло реки.
            -  Господь всемогущий, - взмолился он. - Господь, который шел со мной долиной  смертной тени, прошу тебя, сделай мне еще одно одолжение. Сделай так, чтобы у  меня хватило сил отправить этих дьяволов обратно в пасть ада, из которой они  выползли... После чего, Господь, я с радостью вернусь домой и буду заботиться о  моей сестре так, как никогда прежде.
            И  на последнем слове молитвы он увидел, как длинная тень первого Нефийца поползла  сквозь рассвет в его сторону. С длинными как у пугала на миссурском кукурузном  поле руками, тот спускался по склону ущелья. Головой вперед. Прыжками и перебежками,  словно летучая мышь.
            Солдат  использовал инстинкты, известные лишь человеку, часто бывавшему под обстрелом,  и оставался неподвижным. Не дернулся ни единым мускулом, даже когда рваная тень  твари накрыла его полностью. Подкрадываясь, Нефийцы редко издавали какие-либо  звуки. Стоит человеку увидеть их, либо их тень, считай, все кончено, и у него  нет иного пути, кроме как обратиться, едва их грязные зубы покрестят его плоть.  Но в армии солдат научился у индейских лазутчиков, как и у тех индейцев, чьи  рисунки видел в той пещере под холмом Кумора. Он научился идти по чужим следам  на земле, при этом не оставляя своих. Еще он научился оставаться неподвижным и  ждать, как это делают убийцы в прерии или в пустыне. Перед тем как нанести  удар.
            Он  увидел тварь, когда повернулся и вытянул руку с саблей. Увидел, как та изготовилась  прыгнуть, словно страдающий от голода человек на лошадиный труп. И не успели те  черные глаза на сухом, как бумага лице моргнуть, как внезапно взвилась пыль и  сверкнула на солнце сталь. Тварь уже смотрела вверх, на темно-синее небо. А в  трех футах от ее жуткой, щелкающей зубами головы лежало его длинное тело,  настолько худое, что оно буквально затерялось в свободных складках одежды.
            Взгляд  солдата скользнул вверх по склону ущелья, и он увидел еще двоих, черными тенями  нависших над красными скалами. Они остановились, затем, словно змеи, опустили  вниз свои желтоватые лица. Вытянули головы, словно гуси без оперенья, будто  прислушиваясь к внезапному шуму, только что раздавшемуся внизу, и причину  которого они не до конца поняли.
            Их  замешательство дало солдату время, чтобы вскинуть пистолет и застрелить  ближайшего к нему Нефийца. Тот с визгом полетел со скалы вниз, и упал на валун  рядом с ним с такой силой, что солдат услышал треск ломающегося позвоночника. А  еще он увидел, что когда-то тварь была женщиной. Дробь из его пистолета сорвала  с нее большую часть черного чепчика, и половину черепа вместе с ним. Глаза  закатились, так что было видно лишь белки. Тихий вздох, похожий на шипение,  вырвался из бледного безгубого рта. И больше он не открывался.
            Встав  на одно колено и уперев приклад карабина в плечо, как кавалерист, спрыгнувший с  лошади и изготовившийся к бою, он прицелился в другую тварь. Та повернулась и  стала быстро карабкаться, словно длинная крыса, по красной каменистой стене. Из  пучка на затылке выбились пряди белых волос, струясь по пыльной ткани платья.  Он видел ее уже раньше, давным-давно, как она ела змею в долине Вайоминга.  Возможно, раньше она была женой мельника, хотя он не был уверен.
            Подниматься  по песчаному камню во второй раз Нефийке было явно тяжело. Она издавала горлом  какое-то жалобное блеяние, похожее на козлиное, поскольку, должно быть, поняла,  что ситуация изменилась не в ее пользу. Солдат выстрелил ей в спину, подняв в  воздух большое облако пыли.
            Несколько  секунд она висела, после чего рухнула вниз, едва не скользя лицом по склону. Ударилась  об выступ и отлетела, кувыркнувшись, на дно ущелья.
            Издалека  донесся жуткий сдавленный крик ярости и боли, и солдат услышал топот тощих и  твердых как палки ног по камням. Раздался еще один голос, и он принадлежал  Легию.
            -  Брат, остановись, - скомандовал Пророк, но последний член его паствы был  настолько охвачен горем и яростью, что ничто не могло удержать его от  немедленного возмездия.
            Солдат  спокойно и твердой рукой перезарядил карабин. Затем выглянул из укрытия, и  увидел Нефийку, которую только что подстрелил, медленно ползущую то ли к  черному экипажу, то ли к другой стороне ущелья, откуда дразнил его Легий.  Одна из ее тощих рук была вывернута назад и болталась над торчащим наружу  позвоночником. Ноги у нее не действовали. Даже если она и доберется до Пророка,  Легий не оставит ее в живых. Солдат нередко находил тела тех, которых Легий  прикончил, избавив тем самым его от хлопот. Какой проступок приводил к  отречению, солдат мог лишь предполагать, но безумный Легий часто убивал членов  паствы, разбивая им черепа чем-то тупым, возможно каблуком ботинка.
            Солдат  догадался, что несущийся сейчас на него Нефиец был мужем сломавшей позвоночник  твари. Он улыбнулся, увидев, что тот держит в руках мушкет, который был в  повозке. Но вспомнив, как его лошадь резко упала на бок, сбросив его с себя, перестал  улыбаться.
            Наклонившись  вперед, приподнявшись на носки и упершись одним коленом в камень, солдат  прицелился из карабина в страшилище, прыжками приближавшееся к нему. Вскинув над  головой длинные бледные руки, Нефиец держал в них мушкет, как дубину. Рукава  черной куртки и полотняной рубашки казались слишком короткими. Штанов, как и  исподнего на нем не было. Из таза, обтянутого пятнистой кожей торчали две  тощих, как весла ноги, заканчивавшихся желтоватыми когтистыми ступнями.
            С  расстояния пятнадцати футов солдат выстрелил вдовцу в лицо, снеся тому верхнюю  половину головы. Из оставшегося подбородка брызнул фонтан черного сока,  розоватые комочки и куски черепа застучали по сухим камням, словно капли  нежданного дождя.
            Не  глядя перезарядив пистолет и карабин, солдат выглянул из укрытия и посмотрел в  другой конец ущелья. Сунул пистолет в кобуру, саблю - в ножны, и выскочил из-за  камня. Он последовал на скребущий звук, который издавала ползущая Нефийка.
            Солдат  наступил на затылок раненной твари, чтобы заставить ее замолчать, и  почувствовал, как череп продавился, словно кочан капусты на фермерском поле.  Затем отсек ей голову двумя взмахами сабли, насадил на кончик лезвия и поднял  над собой. 
            -  Легий! Посмотри, что бывает со Светлокожими Нефийцами! Никто из твоего стада не  доживет до вечера. Клянусь Господом, ты будешь повержен. Но перед этим ты  увидишь, что твоя паства будет скошена, как пшеница. Обещаю тебе это, ты, сын  грязной шлюхи!
            Ответа  не последовало. Никакого движения, кроме струйки гальки и песка, просыпавшейся  откуда-то сверху. Пророк был занят отступлением, пока солдат разделывался с его  паствой, невольно собравшейся этим утром для очищения сталью и дробью. Легий  уже исчез, как догадался солдат, отступил пешком в свое ветхое Царство Божье.
            Две  кобылы, которые тянули за собой черный экипаж, представляли собой скелеты,  обтянутые пыльной шкурой. Кожа на ребрах была настолько тонкой и засиженной  мухами, что казалось, будто животные мертвы уже несколько месяцев. С незрячих  глаз, превратившихся в молочного цвета шары, гроздьями свисали белые клещи.  Пахло от них свежеразрытыми могилами на извечно черных полях Гадеса. Раздутые  животы покрывали следы зубов, укусы, через которые правоверные обескровили их,  превратив в жалкие остовы.
            Солдат  обезглавил их одним ударом сабли, и они тут же рухнули на землю, со стуком  старых костей. Этот черный экипаж больше не будет колесить по Божьей земле.
            В  самой повозке мало что осталось. Немного плюсневых костей. Три библии,  изжеванные до переплетов грязными зубами. Детский чепчик, втоптанный в пыль. И  две длинных берцовых кости. Солдат не был уверен, принадлежат они человеку или  волу, но они были тщательно обглоданы и стали тонкими, как флейты.
            Драгун  обратил взор к небу. Из темно-синего оно стало голубым с вкраплениями розовых  полос. На западном горизонте проглядывал огромный желток жаркого солнца, словно  костер сквозь щель в пологе палатки. Когда солнце раскалит эту пустыню добела, Нефийцы  попрячутся по домам. Но биться с ними было лучше на открытом пространстве,  поэтому солдату предстояла пешая погоня за Пророком до земли обетованной.
            Он  вернулся к своей лошади, тихо и печально лежавшей в пыли. Та принялась лизать  ему руки, глядя на него с такой любовью, с какой на него не смотрело ни одно  живое существо, кроме его сестры, за всю его жизнь, столь жалкую и суровую  жизнь, что он часто жалел, что родился. Он влил лошади в рот тонкой струйкой  воду, поцеловал ее в теплый лоб, а затем застрелил из пистолета.
            Солдат  вытер глаза и повесил седельные сумки себе на плечи. Бутылки с керосином,  завернутые в промасленную ткань, постукивали друг об друга. Остальная часть его  припасов тоже находилась в сумках. Он взял две фляги и привязал их к поясу.  Накинул на сумки свою драгунскую накидку. И направился в сторону Сиона.

            Они  держали рабов, захваченных во время пути через три штата, и с их помощью  возвели на берегах Великого Моря унылые деревянные здание Сиона Пророка Легия.  Когда работа была закончена, Нефийцы съели их заживо, изможденных и закованных  в цепи. Стоя среди десятков грязных скелетов, солдат пошевелил носком ботинка  несколько серых голов. Эти рабы не были избранными и не были обращены.  Он вышел из черного сарая на главную улицу.
            Кроме  сарая, где они держали черный экипаж и трех адских кобыл, у них были еще три  покосившихся деревянных хижины, смотревших окнами на мерцающий белый песок,  протянувшийся до самых ущелий, которые он миновал этим утром. В конце ряда  деревянных зданий стояла дюжина палаток, чьи полотняные бока трепетали на  ветру.
            Поселение  казалось пустующим. Брошенным. Проклятым.
            Солдат  добрался сюда довольно быстро, и был уверен, что загнал длинноногого Пророка.  Нефийцы быстро уставали. И всегда были голодными. Казалось, эти  "избранные" нашли свое спасение в простом ковырянии в пыли и поедании  любых живых существ, в жилах которых текла кровь. Однажды он нашел одного, залезшего  по пояс в освежеванную тушу медведя и всецело поглощенного трапезой.
            Он  предположил, что население Сиона почивает в этих покосившихся зданиях и  обвисших палатках, в ожидании, когда Пророк вернется с чем-нибудь теплым и  визжащим в повозке черного экипажа. Солдат улыбнулся. Положил свои сумки на  землю возле здания рядом с сараем.
            -  Я буду отомщён семикратно. Да.
            Он  побрызгал керосином вокруг деревянного фундамента здания и посыпал жидкость  оружейным порохом. Ни звука не донеслось изнутри, ни шепота. Точно таким же  способом он выжег нефийскую заразу из трех ферм, занятых ими в Вайоминге.  Нефийцы не любили огонь. Должно быть, он напоминал им о доме.
            Солдат  закурил, бросил спичку в керосин, который вспыхнул дорожкой черного дыма. Огонь  на солнечном свету был невидим. Древесина, которую Нефийцы использовали в  строительстве зданий, была настолько сухой и изъеденной червями, в основном,  взятой из кузовов повозок, что огонь тут же накинулся на нее с бешеным  аппетитом.
            Возле  входа, прикрытого грязной муслиновой тряпкой, солдат положил свой карабин,  вытащил саблю, и стал ждать.
            Но  ждать пришлось недолго. В глубине здания, где-то в темноте, где было их лежбище,  он услышал шорох тонких конечностей. Затем раздался топот костлявых ног и щелканье  зубов. Эти звуки становились все ближе, их источники перемещались по дому из  гнилого дерева, еще не согретые ярким солнечным светом, но разбуженные густым  дымом.
            Они  вышли на свет, моргая, кашляя и хныча. Три женщины в лохмотьях. Одна - в  круглом платье в коричневую клетку, которое было теперь заскорузлым от грязи и испачканным  спереди черной запекшейся кровью - вышла первой, из-под потрепанного чепчика  моргали белки глаз. Она замешкалась на мгновение, и в спину ее толкнула другая  тварь в покрытой пятнами ночной рубашке, дорогу которой загородила ее широкая  юбка. Они принялись рычать и царапать друг другу кожистые лица длинными желтыми  ногтями, пока не заметили присутствие драгуна.
            Двумя  быстрыми ударами сверху вниз, он разнес им черепа, будто молотком глиняные  горшки. Третью пригвоздил к стене, и та принялась отбиваться острыми ногами,  мотая облезлым черепом взад-вперед, и показывая ему черный язык, пока он не  выстрелил ей в лицо из пистолета с расстояния двух футов.
            Следующее  здание он обработал керосином уже быстрее, поскольку опасался, что выстрел  привлечет остальных. Разбил три бутылки в первой комнате, бросив их об стену. Сразу  после того, как он поджег дом, он увидел в незастекленном окне второго этажа высохшее  ухмыляющееся лицо. Похоже, что обитатели зашевелились. Но нижний этаж здания  вспыхнул, отрезая им путь к спасению. И солдат молился, чтоб, если его сестра  внутри, ее скрыл дым, дабы ему не пришлось видеть ее при белом свете утра.
            Сквозь  пляшущие внутри здания языки пламени он, наконец, увидел зыбкие очертания покачивающихся  в дыму фигур, после чего те бросились к выходу. Две женщины выбежали, кашляя, и  он тут же их прикончил, поскольку они сами практически подставили головы под  удар. Еще одна с безволосым пятнистым черепом, в нижней юбке и грязной шали,  выползла на четвереньках, и он снес ее мерзкую голову с узких плеч.
            Двое  детей, которым, как он предположил, не было и двенадцати, когда их укусили,  вышли, шатаясь, ослепленные жарой и черным дымом, от которого проснулись. Он  прикончил каждого быстрым ударом крест-накрест, затем пошел за карабином.
            Солдат  оглянулся на огромную белую пустыню, которая, мерцая, простиралась до дальних  холмов, и ему показалось, что он увидел быстро приближающуюся тонкую черную  фигуру. Но когда, прикрыв глаза от солнца и прищурившись, он всмотрелся еще  раз, то не увидел ничего, кроме равнины из твердой соли, на которой не смог бы  спрятаться даже койот.
            Из  третьего здания полным ходом шла эвакуация, и солдат проверил взглядом, нет ли  у голодных дьяволов оружия. Долговязый мужчина в подтяжках и цилиндре держал в  руках нечто, похожее на кремневое ружье, оставшееся от французов, воевавших с  англичанами. Солдат снес ему голову из карабина. Другая, ослепшая от дыма растрепанная  фигура наступила на его цилиндр когтистой ногой.
            Воспользовавшись  пожаром, охватившим два здания, и густым черным дымом, опустившимся на  палаточный городок, солдат спокойно перезарядил и пистолет, и карабин.  Поднявшись с колена, он принялся спокойно расстреливать тех, кто, завидев  своего заклятого врага, вознамерились броситься на него. Две пыльных, костлявых  старухи, в чепчиках и сарафанах, разлетелись на части, словно соломенные куклы.  А затем он зарубил саблей двух девочек-подростков, пытавшихся бегать перед ним,  словно курицы.
            Третье  здание он поджег изнутри, держа саблю наготове. Когда он вступил в забытую богом  пыльную тьму, под ногами хрустели и катались обгрызенные кости и пустые черепа  съеденных несчастных. 
            Он  вышел, кашляя, и посмотрел в сторону палаток. Темные силуэты - он насчитал не больше  пяти - ковыляли неровным строем под ярким солнцем. Двое из них рыдали, остальные  трое тоже последовали их примеру, будто понимали, что время Великого  Пробуждения подошло к концу. Одна лупила себя по лысой голове длинными руками,  выдирая из черепа последние пучки бесцветных волос.
            За  спиной у солдата, три храма Сиона, этого Нового Иерусалима для паствы Светлокожих  Нефийцев, пылали красно-черным пламенем, уходящим высоко в темно-синее небо.
            Солдат  направился к палаткам, перезаряжаясь на ходу. У оставшихся уже не было сил для  сопротивления, хотя они рычали, как сторожевые псы, будто не желая отходить  далеко от того, что находилось под тентами.
            Наконец,  одна тварь бросилась на него на четвереньках, взбивая костлявыми ногами пыль. И  солдат отстрелил ей большую часть шеи и правой щеки. Тварь завыла, и затихла  лишь, когда он раздавил каблуком ей череп. Из оставшихся четырех, одну, вопящую  во все горло, он застрелил на месте, попав с десяти ярдов в морщинистое, как  кора дерева лицо. Трое других разбежались по палаткам.
            Солдат  повернулся кругом, держа перед собой саблю. По спине у него пробежал холодок,  вызванный предчувствием, которому он научился доверять. Нечто в высокой шляпе,  низко жмущееся к земле, юркнуло за сарай, словно бродячая собака. Пророк Легий,  должно быть, обошел Сион кругом и проник с запада через пустыню. Медленным,  окольным путем, но тем самым не привлекая внимание драгуна.
            Солдат  опустился на колени и перезарядил карабин и пистолет. Сунул пистолет в кобуру,  встал и бросился к сараю на поиски Пророка.
            -  Легий! Членосос ты этакий...
            Из  охваченного огнем и дымом здания рядом с сараем вырвалась ярко-оранжевая  вспышка света и нечто, похожее на кулак сбило солдата с ног. Он почувствовал,  как три ребра у него треснули, словно спицы в колесе, и весь воздух вышел из  легких. Он понял, что ему попали в правый бок, и пуля прошла навылет. Когда он  попытался сделать вдох, боль была такой силы, что он даже не смог закричать.
            Солдат  пошарил в пыли, пытаясь отыскать карабин, который отлетел в сторону при  падении.
            Из-за  горящих у него за спиной зданий раздался крик Пророка, полный триумфа и ярости,  призывающий поредевшую паству провести давно назревшую службу.
            -  И он искупит, мои братья и сестры. Искупит своей кровью, которую мы выпустим на  этот священный берег!
            Из-за  палаток высунулось три жутко растрепанных головы. Нефийцы мотали ими из стороны  в сторону, пытаясь разглядеть своими тусклыми глазами раненного солдата. Затем  упали на четвереньки и поспешили к нему, лежавшему ослепленным и побелевшим от  боли.
            Он  дважды резко вскидывал голову, когда усыпляющая чернота накатывала на его  горящие глаза. Посмотрел на мокрую руку, которой зажимал себе правый бок. Пуля  разорвала кожу и мышцы под соском и раздробила несколько ребер. Солдат молился,  чтобы осколок дробинки не проник в живот, потому что чувствовал, что желудок  жжет сотней маленьких угольков, и боялся, что тот больше не сможет принимать  пищу. 
            Увидев,  что он повержен и тяжело ранен, Нефийцы бросились к нему из палаток бешеными  скачками. Возможно, учуяли в пыли и на его белой коже горячую кровь, отчего  стали выть и скакать, словно голодные кошки, и каркать, как черные вороны.
С другой стороны от себя  он услышал топот проповеднических ботинок.
            Драгун  стиснул зубы, вытащил пистолет и оглянулся на пожар рядом с сараем, но Легий  использовал дым, как прикрытие, во время перезарядки. Солдат повернулся и  выстрелил в лицо стоявшей на четвереньках твари, первой прибежавшей на пир. Две  других разделились, и стали его окружать, завизжав от звука выстрела.
            Он  поднялся на колени, затем на ноги. Левой рукой вытащил из ножен саблю. Земля  под ним ходила ходуном.
            Что-то  прыгнуло ему на спину и прокусило шляпу. Солдат почувствовал, как кожа  отрывается от головы под воздействием грязных жующих зубов. Он перекинул  Нефийца через плечо и раздавил ему череп. Вторая тварь в грязном корсете накинулась  на него, целясь длинными пальцами в глаза, но он пронзил ее саблей и нанизанную  приподнял в воздух, удерживая на расстоянии от своего тела. Посмотрел, как та  извивается, как змея, затем опустил на землю, скинул с сабли быстрым ударом  ботинка, и тварь рассыпалась, словно сухая труха.
            И  тут показался Легий. Были видны лишь его зубы под черной шляпой и длинная  вытянутая рука с пистолетом. Это был старый кавалерийский пистолет, не отличавшийся  точностью. Он мог поразить цель не больше, чем с двадцати ярдов, и с таким же  успехом оторвать стрелявшему руку. Пророку просто повезло с тем первым  выстрелом из-за сарая. Он прицелился, чтобы второй сделать уже наверняка, и  подошел вплотную.
            -  Похоже, Эфраим, мне придется собирать здесь новую паству.
            Редкие  пряди волос слегка развевались, когда Легий приблизился к нему. От одного  колена осталась лишь кость, торчавшая из штанины.
            Солдат  пошатывался, истекая потом и кровью. Он поднял саблю, хотя сомневался, что у  него хватит сил снова воспользоваться ею. Или сил на то, чтобы обругать себя, за  то, что зашел так далеко, но не сумел перед смертью обезглавить этого лжепророка,  этого нечестивого мессию. Но глубоко внутри, под жгучей болью и угасающей жизнью,  солдат все-же нашел уголь ненависти к этому дьяволу, столь жаркой, что сумел  плюнуть в него.
            Дьявол  ухмыльнулся из-под козырька черной шляпы. Его голос был тихим, нежным, почти  женственным.
            -  Солдат, я мог бы начать собирать новых последователей с тебя. Из тебя получился  бы хороший воин-апостол. Что скажешь, кавалерист? Я укусил твою сестру в нашу  брачную ночь, в кровати твоего дяди. Она была такой сладкой. Бьюсь об заклад, у  ее брата вкус меда с молоком. Она принесла мне двойню, солдат. Твои племянники  лежат там сейчас и ждут сладкого красного молока жизни.
            Солдат  встряхнул головой, в глазах плыло от слез. Его сердце превратилось в пустую  скорлупу из-за тех бесконечных ужасов, которые предстали перед его усталыми  глазами и обожгли ему уши.
            Пророк  направил длинное, тяжелое дуло пистолета драгуну прямо между глаз.
            -  Или может, мне нужно просто прикончить тебя здесь и проглотить словно рыбу и  хлеб, которыми наш спаситель накормил пять тысяч человек. Да, я верю, что могу  по праву...
            Тут  Пророк резко оторвался от земли.
            Развернулся  в воздухе.
            И  с громким стуком упал на песок.
            А  затем солдат услышал, как выпушенный из мушкета заряд продолжает рассекать  воздух пустыни.
            Лежа  на песке, Пророк корчился, словно в припадке. Рука с пистолетом была неестественно  вывернута и лежала в стороне от тела.
            С  полузакрытыми глазами, солдат развернулся, волоча по земле саблю. И увидел  маленького, старого золотоискателя с грязной бородой, медленно бредущего по  белому песку, с мушкетом в руках, который был длиннее, чем он сам.
            Солдат  снова посмотрел на Пророка Легия. Тот уже развернулся, поднялся на тощие колени,  и пытался левой рукой забрать пистолет из правой. Мушкетная пуля попала ему в  грудь и вышла из спины, пробив куртку и накидку. Из сухого отверстия шел белый  дымок.
Солдат  вскинул саблю обеими руками, но это движение заставило его вскрикнуть и едва не  выронить ее. Боль в боку была слишком сильной, чтобы дать выход мести. И он  закричал от отчаяния и осознания собственной убогости. От неспособности  восполнить кровопотерю и вернуть сестру, которую у него отняли. Он согнулся  пополам, и, чтобы не упасть, оперся на саблю, как на клюку. Затем из последних  усилий выпрямился и обрушил саблю на тощую шею Пророка.
            Удар  заставил Легия упасть плашмя, но не отсек голову.
            Тут  к нему подошел старик.
            -  Тише. Тише. Тише, - сказал он. Затем посмотрел на проповедника и плюнул длинной  струей табачного сока и слюны тому в затылок. Наступил ногой в грязном мокасине  Пророку на руку с пистолетом.
            -  Будь я проклят. Этот человек не жив и не мертв. Как такое может быть? Боже  милостивый.
            -  Мой пистолет. Заряди его, - сказал солдат.
            -  Слушаюсь, сэр. - Старый золотоискатель взял пистолет и зарядил его порохом и  пулей, затем протянул драгуну.
            -  Легий. Моя сестра. Где она?
            Пророк  сплюнул и ахнул, рот у него был вымазан в черной крови. Лицо было перекошено,  каждое сухожилие длинной шеи и острого подбородка напряжено. Он что-то лепетал,  высоким, пронзительным, как у ребенка голосом, но ни старый золотоискатель, ни  солдат не понимали ни слова. Поэтому солдат прервал допрос. Он был близок к  обмороку и хотел убедиться, прежде чем покинет этот мир, что Пророк  действительно умер. Поэтому он приставил драгунский пистолет к затылку  бледного, холодного черепа и разнес его на куски, словно тыкву с забора.
            -  Те палатки, старик, - сказал солдат.
            Старик  дал драгуну упереться на себя левой рукой и повел его к палаткам. Там он начал  таскать ослабшего солдата от одного трепещущего полога к другому.
            -  Какой же Бог сотворил это, солдат? Какой же Бог? - спросил его старик в  последней палатке. Но к тому времени навалившийся на него солдат уже закрыл  усталые глаза и покинул этот мерзкий мир. Он был далеко от того серого,  высохшего и хнычущего существа, что лежало у них под ногами на грязном матрасе.  Драгун ушел в другое место искать свою сестру, которую так и не нашел среди Светлокожих  Нефийцев на берегу Великого Мертвого Моря. Последними его словами были: "Воспользуйся  моей саблей".
            Старик  отнес молодого солдата подальше от смрада смерти, который скоро должен был  усилиться под белым солнцем пустыни, и упокоил его с миром в песке. Закрыл  драгуну глаза и прочитал три строчки из единственной молитвы, которую помнил.  Или это был гимн? Он не знал, но сделал для этого человека то, что мог. Затем  отпилил драгуну голову его же собственной саблей, такой тяжелой и длинной, что он  подивился силе той руки, что размахивала ей, словно хлыстом над безбожниками.
            Затем  золотоискатель вернулся к двенадцати палаткам, чтобы закончить страшную работу  кавалериста.
            В  последней он отсек крошечные сморщенные головы у тех, кто был уже мертв, или  почти мертв - у тех, кто выполз из мертвых утроб Нефийских матерей. Острое  лезвие сабли снова и снова царапало камень, будто те родильные палатки стояли  на каменном полу посреди всего этого песка.
            Любопытный  золотоискатель отбросил ногой в сторону потрепанные свертки с обезглавленным  потомством, затем пошарил ногой в пыли. То, что лежало под песком, было гладким  и волнистым, как обточенный водой валун в чистом горном ручье.
            Привыкший  добывать из-под земли чудеса, старик бросил саблю и, обернув левый мокасин  какой-то грязной пеленкой, принялся тереть ногой твердый камень.
            Через  несколько минут он обнаружил огромный глаз, изогнутый, как миндаль и прикрытый  тяжелым веком. Десять минут спустя он очистил от песка то, что оказалось целым  лицом.

            К  концу дня останки Нефийского потомства и стариков сгорели дотла в пылающих  зданиях Сиона, на берегу Великого Мертвого Моря, а их палатки были срезаны с  земли, унесены в сторону от лагеря и оставлены в виде горы грязного тряпья. Вскоре  они тоже были преданы огню, ибо золотоискатель чувствовал, что именно этого  хотел солдат. А когда солнце село за мерцающий океан безжизненной воды, и от  зданий на его проклятом берегу остались лишь почерневшие дымящиеся остовы,  старик посмотрел на то, что обнаружил под семью палатками. На то, что было сокрыто  под невесомыми оболочками мертвых детей в этом чумном госпитале, и под песком.
            Он  посмотрел на шесть гигантских базальтовых голов, восемь футов в высоту и девять  в ширину каждая, весивших примерно сорок тонн, как он подсчитал. Пытливо вгляделся  в их огромные раскрытые глаза, которые, в свою очередь, смотрели на темнеющее и  заполнявшееся яркими звездами небо. А когда он, наконец, ушел прочь, унося свой  мушкет, пистолет, карабин и саблю драгуна, не желая задерживаться возле этих  руин в темноте, он задался вопросом, были ли то лики Богов? Богов, сотворивших  все это?

Кукольные ручонки

У  меня большая белая голова и кукольные ручонки. Я работаю за стойкой в западном  блоке Грут-Хёйс. Когда я не отношу доставленные лекарства жильцам, медленно  умирающим в своих кроватях, то наблюдаю за зеленоватыми экранами мониторов.  Камеры системы безопасности покрывают каждый дюйм красных кирпичных стен  Грут-Хёйс и пустого переднего двора.
            Я  слежу за доставкой, и смотрю, чтобы в здание не проникали посторонние. Доставка  бывает каждый день. Посторонние уже не так часто. Почти все они поумирали в  продуваемых насквозь зданиях мертвого города, либо лежат неподвижно на темных  камнях перед Церковью Богоматери. В Брюгге умирающие бредут и ползут к церкви.  Будто это единственный путь, который они помнят. 
            В  прошлое рождество меня послали с двумя портье найти маленького бабуина мистера  Хуссейна, который живет в восточном крыле. Детеныш сбежал из клетки, ослепив  свою сиделку. И пока я искал его на площади Гвидо Гезеллеплейн, я видел мокрые,  окоченевшие тела, лежащие  в тумане под башней.
            Один  из дневных портье, Уксусный Ирландец побил маленького бабуина, когда мы  обнаружили его объедающим тела. Как и остальные жильцы, бабуин устал от дрожжей  из подвальных баков. Ему хотелось мяса.
            В  десять утра на экранах мониторов появилось движение. Кто-то подъехал к  хозяйственному входу Грут-Хёйс. Из тумана появляется белый грузовик с  квадратным передом и останавливается у подъемных ворот. Это поставщики  провизии. Я чувствую в желудке тошнотворное брожение.
            Своими  крошечными пальчиками я нажимаю кнопки на центральном пульте и открываю ворота  номер восемь. Смотрю, как на экране поднимается металлическая решетка. Грузовик  проезжает в центральный двор Грут-Хёйс и паркуется задом перед служебной дверью  хозяйственной зоны. За дверью находятся складские клети, где хранятся старые  вещи жильцов, спальня для портье, комната для персонала, шкафы с инвентарем,  бойлерная, мастерская, душевая, и баки с дрожжами, которые кормят нас своей  желтоватой мякотью. Сегодня поставщикам провизии придется воспользоваться  душевой для своей работы.
            Вчера  нам сообщили, что должны привезти продукты для Ежегодного Банкета Главных  Жильцов. Госпожа Ван ден Брук, Главная Жилица дома, также проинформировала нас,  что завтрашний душ отменяется, и что весь день нельзя будет пользоваться  комнатой для персонала, поскольку эти помещения потребуются поставщикам для  подготовки банкета. Но никто из служащих и так не хочет заходить в душевую,  когда на  территории находятся поставщики. Несмотря на сонливость Белого  Примата, который работает ночным сторожем, на пьянство Уксусного Ирландца, на  заторможенные движения Леса-Паука, разнорабочего, и на веселое хихиканье двух  девушек-уборщиц, мы все помним  прошлые разы, когда перед банкетами в Грут-Хёйс приезжал белый грузовик. Никто  из персонала не обсуждает дни Общих Собраний и Ежегодных Банкетов. Мы делаем  вид, будто это обычные дни, но Ирландец начинает пить больше чистящей жидкости,  чем обычно.
            Я  звоню со стойки дежурящему в восточном крыле Ирландцу. Отвечать он не  торопится. Переключаюсь с пульта на камеру над его конторкой, чтобы посмотреть,  чем он занят. Уксусный Ирландец медленно, будто наложил в штаны и не может  ходить прямо, вплывает в зеленый подводный мир на экране монитора. Мне даже  отсюда видны набухшие вены на его клубнично-красном лице. Он сидел в главной  кладовой и хлестал свои жидкости, хотя должен постоянно находиться у мониторов.  Если б он был за конторкой, то услышал бы сигнал тревоги, когда я открыл  внешние ворота, и знал бы, что прибыла доставка. Лающий голос невнятно  произносит:
            -  Чего тебе?
            -  Доставка, - отвечаю я. - Подмени меня. Я пошел вниз.
            -  Ага, ага. Грузовики приехали. И тебе нужно…
            Я  кладу трубку, не дослушав.
            Ирландца  в восточном крыле трясет от ярости. Он будет обзывать меня ублюдком и  грозиться, плюясь кислой уксусной слюной, что разобьет мою большую голову  своими дрожащими руками. Но к концу дневной смены уже забудет про ссору, а у  меня сейчас нет времени выслушивать невнятные лекции о наших обязанностях, о  которых я и так уже все знаю, и с которыми сам он не справляется.
            Когда  я иду через вестибюль к двери для портье, сжимая в своих кукольных ручонках  маску из мешковины, за стойкой звонит телефон. Я знаю, что это рвет и мечет  Уксусный Ирландец. Все жильцы еще спят. Те, кто еще может ходить, не спускаются  раньше полудня.
            С  улыбкой размышляя о своей маленькой мести Уксусному Ирландцу, я натягиваю на  лицо коричневую маску. Затем открываю тамбур-шлюз, через аварийный люк  выныриваю на металлическую внешнюю лестницу и резво сбегаю по ступенькам. Мои  маленькие блестящие ботиночки сразу поглощает туман. Даже в маске, натянутой на  мою пухлую осьминожью голову, я чувствую ржаво-сернистый смрад отравленного  химикатами воздуха.
            Спустившись  по лестнице, выхожу во двор. Он расположен в самой середине четырех квартирных  блоков. На него выходят все кухонные окна. Готов поспорить, что жильцы истекают  слюнями, когда видят у служебной двери белый фургон. То, что не съедают Главные  Жильцы, мы, портье, разносим в белых пластиковых пакетах по их квартирам.
            При  виде белого грузовика у меня переворачивается желудок. У водительской двери  болтают двое поставщиков, ожидая, когда я впущу их в хозяйственную зону. На  обоих резиновые маски в форме свиных голов. По идее, свинки должны улыбаться,  но если увидишь такие морды во сне, то проснешься с криком.
            Еще  на поставщиках резиновые сапоги по колено и полосатые штаны, заправленные за  голенища. Поверх штанов и белых рабочих халатов оба нацепили длинные черные  фартуки, тоже из резины. На руках у них рукавицы из проволочной сетки.
            -  Господи. Ты только глянь на башку этого урода, - говорит тот, что постарше. Его  сын хихикает под своей свиной маской.
            Мои  крошечные ручонки сжимаются в мраморные молоточки.
            -  Все нормально? - бросает мне отец. Я знаю, что под маской он смеется над моей  большой белой головой и тощим телом. Отец протягивает мне планшет с  металлическим зажимом, удерживающим пластмассовую ручку и розовую накладную на  груз. Своими кукольными пальчиками беру ручку и вывожу печатными буквами свое  имя, затем дату: 10/04/2152. Поставщики молча смотрят на мои руки. Весь мир  затихает, когда эти руки берутся за работу, потому что никто не верит, что они  на что-то способны.
            В  товарном чеке фирмы "Гроте и сыновья. Доставка деликатесов",  который я подписал, значится: "2 головы скота. Пониженной жирности,  первой свежести. 120 кг".
            Поставщики  лезут в кабину за багажом.
            -  Пойдем, подготовим место. Поможешь нам, - говорит отец. Вблизи, его одежда  пахнет застарелой кровью.
            Из-за  сидений в грязной кабине, пахнущей металлом и хлоркой, они извлекают и подают  мне два больших серых мешка. Тяжелые, с темными пятнами в нижней части, в  верхней - маленькие медные проушины, через которые продевают цепи. От  прикосновения к мешкам у меня начинают дрожать ноги. Беру оба под мышку. В  другую руку мне суют металлическую коробку. Под замком виднеются маленькие  красные циферки. Коробка холодная на ощупь и раскрашена в черные и желтые  полоски.
            -  Поосторожней с ней, - говорит толстый папаша, передавая ее мне. - Это для  сердец и печени. Видишь ли, мы ими торгуем. Они стоят дороже, чем ты.
            Сын  перекидывает через руку моток тяжелых цепей и берет черный полотняный мешок.  При ходьбе из мешка доносится глухой стук - это бьются друг о друга деревянные  дубинки. Отец несет в одной руке два стальных кейса, в другой - два  пластмассовых ведра, вымазанных внутри красноватой грязью.
            -  Место то же, что и раньше? - спрашивает он.
            -  Следуйте за мной, - отвечаю я и направляюсь к служебной двери цокольного этажа.  Войдя в здание, мы проходим между железных складских клетей, и за нами  наблюдает деревянная лошадка с большими голубыми глазами и девичьими ресницами.  Минуем белую дверь с табличкой "ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН", и  цементный пол под ногами сменяется плиточным. Я веду поставщиков по выложенному  белой плиткой коридору к душевой, где они и будут работать. Там всегда пахнет  хлоркой, которой пользуются уборщицы-шептуньи. Они спят в кладовой среди  бутылей, швабр и тряпок, а пользоваться комнатой для персонала им запрещено. Когда  ночной вахтер, Белый Примат застает их там лыбящимися на телевизор, то  поднимает рев.
            Я  отвожу поставщиков в большую душевую, до самого потолка выложенную плиткой и  разделенную надвое металлической перекладиной с занавеской. С одной стороны  располагаются раковина и унитаз, с другой пол уходит вниз к сливной решетке, над  которой висит большая круглая душевая лейка. Здесь же находится привинченная  болтами к стене деревянная скамья. Отец бросает на нее кейсы и свою маску.  Голова у него круглая и розовая, как ароматизированные дрожжи, которые жильцы  едят из квадратных порционных жестянок.
            Сын  кладет цепи на скамью и тоже стягивает маску. У него хоречье лицо и усеянный  прыщами вперемешку с неряшливыми волосками подбородок. Его крошечные черные  глазки бегают туда-сюда, а тонкие губы растягиваются в стороны, обнажая широкие  десны и два острых зуба, будто он вот-вот засмеется.
            -  Чудненько, - произносит отец, окидывая взглядом душевую. Я вдруг замечаю, что у  него нет шеи.
            -  Отлично, - добавляет сын-хорек, скалясь и сопя.
            -  А ночной-то спит, что ли? - спрашивает отец. Его жирное тело исходит потом под  халатом и фартуком. Пот пахнет говяжьим порошком. Как и у сына, у него только  два зуба - маленьких, желтых и острых. Когда он щурится, его крошечные красные  глазки так и проваливаются в физиономию.
            Я  киваю.
            -  Это ненадолго, - заверяет Хорек и, хихикая, начинает расхаживать взад-вперед.
            Я  направляюсь к двери.
            -  Погоди-ка, погоди-ка, - окликает меня отец. Ты еще откроешь для нас ту чертову  дверь, когда мы будем заносить мясо.
            -  Ага, - соглашается Хорек, продевая цепи через проушины в мешках.
            Отец  открывает кейсы на скамье. Нержавеющая сталь поблескивает под желтыми  светильниками. Инструменты аккуратно разложены по маленьким отделениям. В мире  грязных грузовиков, старых мешков, ржавых цепей и кривых зубов кажется  удивительным, какими нежными становятся толстые пальцы поставщика, когда  касаются стальных лезвий.
            Сын-хорек  с восторгом наблюдает, как отец извлекает из металлического кейса два самых  больших ножа. Затем развязывает тесемку на последнем мешке, где гремели  деревяшки, и достает две увесистых дубинки. Берет их в руки и распрямляется,  уставившись на меня. Его радует ужас на моем маленьком личике. С нижнего конца  дубинки испачканы чем-то темным, в некоторых местах дерево откололось.
            -  Давай, веди их сюда, - командует отец, выкладывая на промасленную тряпку два  секача с черными рукоятками.
            -  Лады, - отзывается сын-хорек.
            Мы  возвращаемся по плиточному коридору. Я иду медленно, поскольку не горю желанием  видеть скот. Когда госпожа Ван ден Брук, Главная Жилица, объявила о проведении  банкета, я решил, что покажусь животным с дружелюбным лицом, когда их поведут в  душевую. Иначе толстяк и его сын-хорек станут последними людьми, которых  животные увидят в этой жизни, прежде чем их запихнут в мешки и затянут цепи.
            Направляясь  во двор, я вспоминаю, что толстяк говорил мне в прошлый раз. Когда под кожей  синяки, мясо становится вкуснее. Для того и нужны дубинки - чтобы отбить мясо и  напитать его кровью. Когда он сказал мне это, я захотел выскочить из Грут-Хёйса  и убежать в ядовитую мглу, чтобы никто из обитателей дома никогда уже меня не  нашел. У жильцов нет необходимости в свежем мясе. Как и персонал, они могли бы  питаться мягкими желтыми дрожжами из баков, но жильцы богаты и могут позволить  себе разнообразие.
            Мы  возвращаемся во двор. Наверху, в нескольких квартирах уже зажегся свет. Я вижу  темные шишки голов, выглядывающих из кухонных окон. Внезапно из восточного  крыла, разрывая туман, доносится вопль. Это кричит маленький бабуин господина  Хуссейна. Хорек вздрагивает. К крикам сидящего в клетке бабуина привыкнуть  невозможно.
            В  кольчужной рукавице Хорька звенят ключи.
            -  На прошлой неделе мы обслуживали свадьбу. На Синт-Ян ин де Мерс.
            Я  не могу ничего ответить, поскольку меня мутит.
            -  Привезли восемь голов скота для барбекю. Папаша невесты был при деньгах. Тент  себе поставил и все такое. Ну этот, как его, шатер. В саду, под стеклянной  крышей. Мы с папой встали в пять утра.
 У  них было гостей пятьдесят. Мы набили филе четыре холодильника. А перед этим еще  весь день делали сосиски. Типа, для малышни.
            Отыскав  нужный ключ, он отпирает задние двери грузовика. Я знаю, что под свиной маской,  сияет улыбка.
            -  Срубили чуток шиллингов. В той части города на свадьбах можно неплохо  подзаработать.
            Когда  Хорек открывает задние двери, я чувствую, как из грузовика вырывается теплый  воздух. С ним приходят запахи мочи и пота, смешиваясь с химическим смрадом  вихрящегося воздуха. Две маленькие фигуры забились в дальний конец кузова,  ближе к двигателю, где теплее.
            Я  отхожу от открытых дверей грузовика и смотрю на поднимающиеся испарения. Их  относит в сторону, и в прорехах проглядывают клочки серого неба. Должно быть,  то смазанное желтое пятно - это солнце. Хотя с такими низкими тучами точно не  скажешь. Эх, мне бы на небеса.
            -  Топай сюда, дурья башка! - кричит из фургона Хорек. Он забрался внутрь, чтобы  вытащить скот. Сами животные на выход не рвутся.
            Я  весь съеживаюсь, будто Хорек сейчас вытолкнет оттуда льва. За белым бортом  грузовика раздается шлепанье босых ног по металлу, а затем звон цепей.
            Хорек  выпрыгивает из фургона, обеими руками ухватившись за веревку.
            -  Вроде тупые, как пробка, но похоже, чуют, что час их настал. Вылезайте отсюда.  Пшли! Пшли!
            Из  грузовика вываливаются две бледно-желтых фигурки и падают на затянутые туманом  плиты двора. Хорек рывком цепи ставит их на ноги.
            Животные  тощие и наголо обриты. Локти связаны, руки упираются в подбородки. Молоденькие  особи мужского пола с большими глазами. Они похожи друг на друга. Словно ангелы  с миловидными лицами и стройными тельцами. От едкого воздуха у них начинается  кашель.
            Дрожа,  они жмутся друг к другу. Маленький плачет и прячется за тем, что повыше. Тот от  страха не может даже плакать, по внутренней стороне бедра у него стекает струя  мочи. На холоде от нее поднимается пар.
            -  Грязные ублюдки. Везде нассут. Весь фургон нам уделали. Когда уедем, вашим  придется мыть коридор. - Хорек туго натягивает веревку. На шее у каждого  животного болтаются толстые железные ошейники. К ним приварены короткие  цепочки, к которым и крепится веревка, которую Хорек держит в своих  металлических рукавицах.
            Когда  он тащит животных через двор, те семенят за ним и жмутся друг к другу, чтобы  согреться. Я бегу вперед, чтобы открыть служебную дверь, но почти не чувствую  под собой ног, даже когда колени бьются друг об друга.
            В  коридоре я снимаю маску и иду позади скота. Хорек ведет нас обратно в душевую.  Животные рассматривают складские клети. Маленький перестает плакать, отвлекшись  на картины, мебель и коробки за решетками. Высокий оглядывается через плечо на  меня. И улыбается. Глаза у него влажные. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но  челюсть словно онемела. Поэтому просто смотрю на него. Лицо у него испуганное,  но доверчивое - ему нужен друг, который улыбнется в этот страшный для него  день. Я думаю о том же, о чем думаю всякий раз, когда в Грут-Хёйс приезжают  поставщики: тут, наверное, какая-то ошибка. Скот должен быть тупым. Нам  говорят, что у него нет чувств. Но в этих глазах я вижу напуганного мальчишку.
            -  Нет, - говорю я, не успев даже осознать, что заговорил.
            Хорек  оборачивается и смотрит на меня в упор.
            -  Ты чего это?
            -  Так нельзя.
            Из-под  его свиной маски раздается смех.
            -  Не верь им. Морды у них человеческие, но вместо мозгов одно дерьмо. С виду миленькие,  только на голову тугие. С нами ничего общего.
            Мне  много чего хочется сказать, но слова испаряются с языка, а в голове у меня  гуляет ветер.
 Поперек  моего воробьиного горлышка встает большущий комок.
            -  Пшли! Пшли! - рявкает Хорек на животных, заставляя их сжаться от страха. На  спине у обоих мальчиков-животных виднеются шрамы. Длинные розоватые шрамы с  дырочками вдоль разрезов - на месте швов, там, где у них брали органы для  больных.
            -  Лучшее мясо в городе! - ухмыляясь, говорит мне Хорек. - Стряпня из них что  надо. Идут по "штуке" евро за кило. Типа, дороже фруктовых консервов.  Прикинь, да? Дороже консервов.
            Хорька  радует, что от его слов мне становится дурно. И, как и почти всем людям в этом  здании, ему нравится рассказывать мне вещи, которых я не хочу слышать.
            -  Этих двоих мы откармливали несколько месяцев. Заткнись! - Он стегает  маленького, который снова начал плакать, концом веревки по ягодицам. Та влажно  шлепает по его желтому заду, и малыш внезапно замолкает. Веревка оставляет  белую отметину, которая тут же желтеет. От удара он спотыкается о ноги  старшего, который по-прежнему смотрит на меня слезящимися глазами и ждет  улыбки. У них длинные ногти.
            -  Откуда…
            Хорек  ослабляет веревку и смотрит на меня.
            -  А?
            Я  откашливаюсь.
            -  Откуда они?
            -  От монашек.
            -  Что?
            -  От монашек. В Брюсселе все старухи в монастыре померли от "молочной  ноги". Поэтому все эти чурбаны и пошли с молотка. Когда мы с отцом  покупали их, они были тощие, как струйка мочи.
 Кожа,  да кости. Монашки кормили их только дрожжами да водой. Типа, мясо не про них.  Поэтому мы откармливали их несколько месяцев. А они, типа, для кого?
            -  Один - для Главных Жильцов, - отвечаю я шепотом.
            -  А?
            -  Для Главных Жильцов дома. К Ежегодному Банкету. Второй - для тех, кто живет в  пентхаусах на верхнем этаже.
            -  Им понравится. - Хорек срывает с головы маску и тычет ее грязным рылом в  животных, скорчив рожу, чтобы напугать их. Они пытаются спрятаться друг за  другом, но лишь запутываются.
            Щетина  на голове у Хорька мокрая от пота. Интересно, ему прыщи от соли не щиплет?   Сыпь покрывает всю его шею и уходит ниже, к спине.
            -  А вы… вы… вы уверены, что так можно? - Мне заранее известны ответы на все мои  идиотские вопросы, задаваемые моим идиотским голосом, но я просто должен  говорить, чтобы унять панику. Животные хихикают.
            -  Как я уже сказал, не дай себя одурачить. Толку от них ноль. Монашки держали их  вместо домашних зверушек. Если б не мы с отцом, за них никто не дал бы ни гроша.  А теперь подороже будут, чем наши с тобой органы, вместе взятые. - Он с такой  силой дергает веревку, что животные хрипят, шлепаясь голыми телами об его  резиновый фартук. Глаза у них слезятся. Маленький смотрит в крысиные зенки  Хорька и пытается его обнять.
            Но  когда открывается дверь душевой, скот притихает. Хорек вталкивает обоих в  помещение.
 Сквозь  дверную щель я вижу, как его толстый папаша раскрывает мешок.
            -  Залезай, - рычит он старшему. Оба животных начинают плакать.
            -  Мне надо обратно на пост, - проговариваю я, хотя не чувствую челюсти.
            -  Валяй, - ухмыляется Хорек. - Откроешь для нас двери, как закончим с первым. В  три придет моя мамуля. Она у нас повариха. Отец за ней съездит. А второго  обработаем утром.
Он  закрывает дверь. У меня за спиной рыдают животные. Жирный Папаша кричит, Сынишка-Хорек  смеется. Выложенные белой плиткой стены ничего не заглушают. Затыкая пальцами  уши, убегаю.

            Пройдите  со мной по темному дому. Посмотрите, как я убиваю старуху. Это не займет много  времени.
            Маленькие  медные часики сообщают мне, что уже три утра, а значит, сейчас я пойду наверх,  накрою птичий рот госпожи Ван ден Брук подушкой и не уберу, пока старуха не  перестанет дышать. Все пройдет нормально, если я притворюсь, что занят самым  обычным делом. Я знаю это, потому что проделывал такое и раньше.
            На  верхней койке храпит Уксусный Ирландец. Он не увидит, как я ухожу из спальни.  Вечером, напившись чистящего средства с запахом свежей краски, которое я стащил  для него со склада, он с невидящими глазами, на четвереньках забрался в  кровать. По утрам у меня уходит не меньше двадцати минут на то, чтоб разбудить  его перед работой. Весь день он пьет, ничего не помнит и не может без сна. Лицо  у него багровое от вздувшихся венок, а от носа-картошки пахнет испортившимися  дрожжами.
            Покинув  спальню с двухъярусными кроватями, я иду по цементной дорожке через большое  складское помещение. Света нет, потому что по ночам нам запрещено сюда  заходить, но я найду дорогу и в темноте. Иногда, вооружившись фонариком и  ключами, я забираюсь в складские клети и роюсь в ящиках, сундуках и чемоданах,  набитых вещами, которые некогда что-то значили в этом мире. Но там нет ни еды,  ни того, что можно на нее обменять, так что это старье не представляет сейчас  никакой ценности. Иногда во время этих ночных обходов мне кажется, будто из  клетей за мной наблюдают.
            Я  неторопливо отпираю герметичную дверь, ведущую во двор. За время, что я работаю  здесь, с шестого этажа выбросились и разбились об асфальт пятеро жильцов. Все  они страдали чахоткой и захлебывались красным рассолом. Раньше, по ночам я  слышал их голоса. Они неслись из окон в холодный двор, эхом отдаваясь от  кирпичных стен, в то время как их владельцы тонули в своих постелях. Уфф,  уфф, уфф.
            Я  выхожу из склада в туман. За мной с присвистом закрывается дверь. Снаружи  холодно, во мгле моросит дождь, обжигая тонкую кожу у меня на черепе. Затем  воздух забирается ко мне в ноздри и рот, и вкус у него такой, будто я пососал  батарейку. Из-за отравы в атмосфере портье не разрешается выходить во двор без  респираторов, но по сути это просто мешки, к которым на месте рта пришиты пластиковые  стаканчики. В полотняной маске лицо у меня щиплет не меньше, к тому же в ней я  сильно потею, поэтому, когда никто не смотрит, я выхожу за порог, ничем не  прикрывая свою большую белую голову. Смерть меня не особо пугает. В приюте, где  я вырос, воспитатели постоянно твердили: "Люди в твоем состоянии не  доживают до подросткового возраста". Сейчас мне восемнадцать, так что  скоро я должен умереть. Откажет в моей прозрачной грудке какой-нибудь черный  насосик или комочек, и мне кранты. Может, сперва я весь посерею, как  большинство жильцов, умирающих наверху в своих квартирах.
            Я  крадусь, скользя плечом в ночной рубашке по стенам из красного кирпича. Они  гладкие из-за специального покрытия, которое защищает дом от разъедающего  воздуха. Делая неглубокие обжигающие вдохи, я поднимаю глаза. Почти все окна  темны, но некоторые сияют маленькими желтыми квадратиками - там, в вышине,  среди испарений, заполнивших мир за пределами наших шлюзов и герметичных  дверей.
            По  огромной черной пожарной лестнице я поднимаюсь к шлюзу, который выведет меня к  дежурному посту западного крыла. Если б здесь начался пожар - от этой мысли  лицо у меня расплывается в улыбке - куда эвакуировались бы жильцы? Стояли бы во  дворе и глядели на пылающее вокруг здание, пока в респираторах не кончится  воздух. В городе это последнее место, где можно искать убежище. Больше негде  спрятаться от мглы, окутавшей мир. По ночам, когда я стою на крыше возле  огромных спутниковых тарелок, я вижу в городе все меньше и меньше огней. Как и  люди, они гаснут один за другим.
            Перед  маленькой черной дверью западного крыла я останавливаюсь и жду, когда  перестанет кружиться голова.  Мне до того страшно, что мои кукольные ручонки и  игрушечные ножки начинает бить дрожь. Закрывая глаза, я говорю себе, что это  проще простого. Что мне предстоит самое обыкновенное дело.
            Я  думаю о двух маленьких мальчиках, которые приехали сюда в белом фургоне.  Никогда не забуду, какие у них были испуганные лица, когда поставщики тащили их  на веревке. Их заказала госпожа Ван ден Брук. Это из-за нее они попали сюда.  Вот почему я теперь иду к ней.
            Когда  головокружение проходит, я чувствую себя немного сильнее. Набираю на стальной  клавиатуре возле маленькой черной двери код: 1, 2, 3, 4. Очень просто  запомнить, чтобы Уксусный Ирландец всегда мог попасть внутрь. Дверь с щелчком и  шипением отпирается. Я толкаю ее.
            Желтый  коридорный свет, запах вычищенных ковров и полированного дерева - все разом  вырывается из проема, чтобы сгинуть в тумане. Пригнув голову, я спешу залезть  внутрь. Если хоть одна дверь в здании останется открытой дольше чем на пять  секунд, на посту сработает сигнализация и разбудит ночного портье.
            Я  моргаю, чтобы согнать со своих черных глаз-пуговок остатки принесенного снаружи  тумана. Коридор обретает четкость. Он пуст. Слышно лишь, как гудят потолочные  лампы в своих стеклянных колпаках. На красном ковре мои тощие ноги согреваются.  Этот коридор выведет меня к дежурному посту. 
            С  ухмылкой крадусь по коридору до конца, где находится пост. Закрыв глаза,  прислушиваюсь - не скрипит ли стул под дежурным портье? Но за стойкой царит  тишина. Замечательно.
            Встав  на четвереньки, выглядываю за угол и улыбаюсь. Белый Примат откинулся на спинку  стула и спит, задрав красную морду к потолку. Изо рта торчит огромный  фиолетовый язык и одинокий коричневый зуб. Он заглатывает чистый воздух, а  выдыхает горячее зловоние. Ему сейчас положено глядеть в мониторы, а он даже  очки и ботинки снял. Ноги он закинул на стол, из черных носков торчат белые  волосы и желтые ногти.
            Опираясь  на свои кукольные ручонки и костлявые коленки, я ползу мимо поста к лестнице,  которая выведет меня к ней. Даже если Белый Примат и откроет сейчас  глаза, он не увидит меня из-за высокой передней панели на стойке. Ему придется  встать и надеть очки, чтобы разглядеть, как мои тощие косточки в ночной рубашке  и раздутый череп пауком взбираются по ступеням.
            Достигнув  второго этажа, останавливаюсь у двери под номером пять. Здесь ее запах - духов  и лекарств - чувствуется очень сильно. При мысли о серой птичьей головке  госпожи Ван ден Брук, лежащей на пухлой шелковой подушке где-то за этой  деревянной дверью, мой похожий на щель ротик начинает дрожать.
            Я  весь день бегаю вверх-вниз по этим ступеням, исполняя поручения жильцов - тех,  с кем никогда нельзя спорить. Но вот теперь стою здесь в мешковатой ночной  рубашке, с украденным ключом в крохотной ручонке, потому что намерен утопить  одну из их числа в пуховой мягкости подушки. Какая-то часть меня, и немалая,  хочет сбежать вниз по лестнице, проскочить через все здание к выходу, потом  через двор к спальне, к своей уютной теплой койке, над которой храпит и  посапывает Уксусный Ирландец.
            Сев  на корточки, просовываю голову между коленями и зажмуриваю глаза. Все это -  старое кирпичное здание, полированные деревянные двери, мраморные плинтусы,  настенные зеркала и медные светильники, богачи и госпожа Ван ден Брук с ее  белыми перчатками и клювом - настолько больше меня. Я - зернышко, которому не  ускользнуть от ее желтых зубов. До боли сжимаю ключ в своей левой кукольной  ручонке.
            Сегодня  двое бледных мальчишек с мокрыми от мочи безволосыми ногами топтались на  холодном полу в белом грузовике. Цеплялись друг за друга маленькими руками,  плача, улыбаясь и перекликаясь гортанными звуками. Поставщики отвели их в  душевую с белым плиточным полом и большим сливным отверстием посередине. А  потом младшему пришлось смотреть, как его брата сажают в мешок...
            Квадратные  молочные зубы в моем узеньком ротике скрипят друг об друга. Длинные ногти в  сжатых кулачках оставляют на ладонях красные полумесяцы. Это из-за нее они оказались  здесь. Это госпожа Ван ден Брук вызвала белый грузовик, из которого доносился  стук мальчишечьих тел о стенки кузова. От ярости меня бьет дрожь, желудок  издает странные звуки, и я весь делаюсь розовым, как те слепые твари, которых  не могут убить никакие химикаты, и которые обитают в горячих океанах на такой  глубине, что их не поймать и не съесть.
            С  рычанием я встаю. Ключ входит в латунный дверной замок. Глухой стук  открывающейся задвижки приятно отдается в фарфоровых косточках моей кукольной  руки. Мои пальцы кажутся такими крохотными на фоне коричневой древесины. Толкаю  тяжелую дверь. Из квартиры с шелестом вырывается воздух, обдувая мое лицо.  Пахнет лекарствами, пыльным шелком и старушечьей кислятиной.
            Внутри  темно. Дверь с усталым звуком закрывается за мной.
            Жду,  пока глаза привыкнут к темноте. Из мрака выступают очертания ваз, высохших  цветов, картин в рамах, вешалки для шляп и зеркала. Затем я замечаю тусклый  голубоватый свет, сочащийся с кухни. Он исходит от электрической панели с  огоньками,  предупреждающими об утечках газа и пожарах. Такие есть во всех  квартирах. Обычно я заношу жестянки с дрожжами именно на кухню и оставляю их на  голубом столе, а вскрывает их уже служанка, Джемима. Это миниатюрная женщина,  которая ходит в резиновых сандалиях и никогда не разговаривает. Но после этой  ночи Джемима тоже освободится от госпожи Ван ден Брук, и мне не надо будет  сновать туда-сюда с мокнущим мясом в пакетах. Не будет больше чувства, будто  мое тело сделано из стекла и вот-вот разобьется от ее криков. В меня не будут  больше тыкать птичьими когтями. Она не будет больше щурить свои крошечные  розовые глазки, выходя днем из лифта и замечая за стойкой мою большую голову. 
            Присмотревшись,  я различаю в конце коридора дверь в ее спальню. Прохожу мимо гостиной, где она  сидит днем в длинном шелковом халате и отчитывает нас, портье, по внутреннему  телефону. Потом на цыпочках прокрадываюсь мимо ванной, где Джемима драит  костлявую спину госпожи Ван ден Брук и моет ее сморщенную грудь.
            Стою  перед двумя спальнями. В левой спит Джемима. У нее есть несколько часов на  отдых, пока резкий окрик хозяйки не начнет для нее новый день. Но какая-то  часть Джемимы не спит никогда. Та, которой положено слушать, не застучат ли  птичьи лапы госпожи Ван ден Брук по мраморной плитке, не раздастся ли из  комнаты ее скрипучий голос, требуя к себе внимания среди хрусталя, фарфоровых  чашек и фотографий улыбающихся мужчин с крупными зубами и густыми волосами.  Этой части Джемимы мне надо остерегаться.
            Госпожа  Ван ден Брук спит в большой кровати за правой дверью. Я вхожу в главную  спальню. Света тут нет, толстые портьеры ниспадают до самого пола. Ничего,  кроме кромешной тьмы... и голоса. В моих ушах раздается треск.
            -  Кто здесь?
            Я  замираю, чувствуя, будто очутился под водой и пытаюсь вдохнуть, но не могу. Мне  хочется убежать отсюда. Потом едва не называю свое имя, как привык делать,  когда жильцы звонят мне вниз по внутреннему телефону. Алло, Бобби слушает.  Чем могу помочь? Одергиваю себя, прежде чем с губ срывается первое слово.
            -  Джемима, это ты?
            Не  остановилось ли мое сердце в своей клетке из тонких костей и прозрачной кожи?
            -  Который час? - произносит госпожи Ван ден Брук. - Где мои очки?
            Прислушиваюсь  и представляю, как Джемима в соседней комнате встает с кровати, не раздумывая,  поскольку у нее нет других вариантов. За стеной тихо, но если Ван ден Брук не  замолкнет, то это ненадолго. Откуда-то спереди доносится шорох. Я знаю, что  там, в темноте, птичья лапа тянется к выключателю настольной лампы. Если свет  загорится, за этим может последовать крик.
            Не  могу пошевелиться.
            -  Кто там? - спрашивает она более низким голосом. Мне представляются косые глазки  и выступающий ротик без губ. Снова слышу, как ее длинные когти скребут по  деревянной поверхности прикроватного столика. Свет не должен загореться, иначе  мне конец. Я кидаюсь на звук ее голоса.
            Что-то  твердое и холодное врезается мне в голени, и голову пронзают голубые иглы боли.  Я налетел на металлический край ее кровати, а значит, попал не в ту часть  комнаты, в какую хотел.
            Сквозь  стеклянный абажур настольной лампы вырывается зеленоватый свет, заставляя меня  вздрогнуть. Госпожа Ван ден Брук восседает среди пухлых подушек с  поблескивающими наволочками. Из-под соскользнувшего покрывала выглядывают ее  острые плечики и шелковая ночная рубашка. Сквозь кожу проступают ключицы.  Должно быть, она спит, не опуская головы, готовая цыкнуть на Джемиму, когда та  утром принесет ей завтрак.
            Красные  маленькие глазки смотрят на меня. Лицо у нее удивленное, но не испуганное.  Некоторое время она не может вымолвить ни слова, а я стою перед ней,  ошеломленный, и по всей голове у меня выступают колючие капельки пота.
            -  Что ты делаешь в моей комнате? - В ее голосе нет и намека на сонливость; она  давно уже бодрствует. Даже волосы у нее не спутались, не смялись на затылке. Ее  голос звучит все резче, заполняет всю комнату: - Так и думала, что это ты.  Всегда знала, что тебе нельзя доверять. Ты все время подворовываешь.  Драгоценности. С самого начала тебя подозревала.
            -  Нет. Это был не я. - Я снова ощущаю себя пятилетним мальчиком, стоящим перед  столом директора приюта.
            -  Утром я распоряжусь тебя казнить. Ты омерзителен. - Лицо у нее начинает  трястись, и она подтягивает простыни к подбородку, словно пытаясь спрятать свое  птичье тельце в блестящей ночнушке от моего взгляда. - Люди меня еще  благодарить будут, что я тебя усыпила. Тебя надо было еще в колыбели придушить.  Зачем вообще оставлять жить таких, как ты? 
            Все  это я уже слышал раньше, когда она была не в духе. Но по-настоящему меня злит  лишь ее подозрение, будто мне хочется пялиться на ее тощее тело в шелковой  ночнушке.

В  любой момент может войти Джемима и поднять вой. Потом прибежит Белый Примат, и  жить мне останется несколько часов. 
            Я  смотрю на птичье лицо с хохолком седых волос. Никогда никого еще я не ненавидел  так сильно. Из горла у меня вырывается тихий булькающий звук, и не успевает она  произнести еще одно слова, как я уже оказываюсь у ее изголовья.
            Она  глядит на меня удивленными глазами. Мы оба не можем поверить, что оказались так  близко друг к другу в ее спальне. Ничего такого я себе не представлял: горит  свет, я в ночной рубашке, а иссохшее тельце госпожи Ван ден Брук восседает  между подушками. 
            Она  открывает рот, но оттуда не вылетает колких слов, жалящих уши. Теперь моя  очередь говорить.
            -  Вы, - произношу я. - Мальчики. Мальчики в грузовике. Вы приказали привезти их  сюда.
            -  О чем это ты? С ума сошел?
            Я  вытаскиваю у нее из-за спины одну из подушек. Госпоже Ван ден Брук никогда не  нравился вид моих кукольных ручонок, торчащих из рукавов форменной одежды.  Поэтому будет справедливо, если они станут последним, что она увидит, прежде  чем я положу подушку ей на лицо.
            -  Ой, - восклицает она голосом маленькой девочки. На ее хмуром лице все еще  написан немой вопрос, когда я погружаю ее во тьму и перекрываю путь тонким  струйкам воздуха, с присвистом проникающим в щелки ее клюва. Убивая ее, я  улыбаюсь дикой безудержной улыбкой, от которой у меня содрогается все лицо.  Этой злобной птичке больше меня не клюнуть!
            Ее  голубиный череп ворочается под подушкой. Из-под простыней выбиваются  ноги-веточки, усеянные коричневыми пятнами, но лишь тихонько шуршат, словно  мыши за плинтусом. Когти разжимаются, сжимаются, разжимаются, и замирают.
            Я  кладу свою большую голову-луковицу на подушку, чтобы усилить давление. Теперь  наши лица близки как никогда, но мы друг друга не видим. Нас разделяет лишь  чуточка пуха и немного шелка. От подушки пахнет духами и старушечьим телом. У  меня в животе зарождается бурлящее ощущение торжества, отчего мне хочется  по-большому. 
            Я  шепчу слова сквозь разделяющую нас преграду. Провожаю ее в последний путь своим  бормотанием.
            -  Мальчики из грузовика плакали, когда их тащили в душевую.
            По  матрасу чиркает длинный коготь.
            - Им  было страшно, но они не знали, что их будут мучить. Не понимали ничего.
            Под  простыней вытягивается костлявая нога.
            -  Как они выглядели на вашей тарелке?
            Кривая  ступня в последний раз дергается, и желтый ноготь цепляется за шелк.
            -  Вечером в зале заседаний звучал смех. Я вас слышал. Стоял за дверью и все  слышал.        
            Тонкие косточки подо мной расслабляются и обмякают.
            -  А потом вы велели мне принести объедки сюда в белых пакетах. На лестнице они  меня били по ногам. Очень тяжелые были. И внутри все сырые.
            Теперь  она неподвижна. Подо мной лишь птичьи кости, окаменелости, завернутые в шелк,  немножко волос и больше ничего.
            Я  остаюсь лежать на ней какое-то время.
            Теперь,  когда дело сделано, по телу разливается тепло. На коже под моей ночной рубашкой  остывает белесый пот. Убираю подушку с лица госпожи Ван ден Брук и отступаю от  кровати. Разглаживаю место, в которое утыкался ее клюв. Склонившись над ней,  засовываю подушку за ее еще теплую спину.
            Внезапно  подо мной оживает одна из ее цыплячьих рук - и движется быстрей, чем ожидаешь  от такого старого и тощего существа. Желтая когтистая лапа хватает меня за  локоть. 
            Я  опускаю взгляд. Лоб цвета яичной скорлупы прорезают морщины. Розовые глазки  открываются. Ахнув, я пытаюсь вырваться.
            Птичий  клекот. Ее рот широко распахивается. В мое запястье вонзаются два ряда  крошечных желтых зубов.
            Теперь  тону уже я. Моя похожая на воздушный пузырь голова, словно горячей водой,  заполняется болью и паникой. Я пытаюсь вырвать свою кукольную ручонку из ее  острого клюва. Она кряхтит и не отпускает. Как может такое старое создание, как  госпожа Ван ден Брук, сделанное из одних мелких косточек и бумажной кожи,  издавать столь низкие звуки?
            Упершись  пятками в коврик, изо всех сил отталкиваюсь, но ее тело устремляется за мной  вместе со скомканными простынями, скользящими по матрасу. Рыча и шипя, она  мотает головой, и мне кажется, что мое запястье ломается. Надо было догадаться,  что сто семьдесят лет порочной жизни не оборвать с помощью мягкой подушки  посреди ночи.
            Обезумев  от боли, взмахиваю свободной рукой, и та ударяется о что-то твердое. Теперь у  меня болят и костяшки - я задел ими тяжелую лампу. Силы уходят из моих ног  прямо в коврик. Перед глазами пляшут черные точки. Я могу потерять сознание.  Такое чувство, что ее зазубренный клюв пробил мне нерв.
            Я  валюсь на спину, стаскивая ее тощее тело с кровати. Оно беззвучно падает на  пол. Встаю и стараюсь стряхнуть его с себя, словно футболку с узким воротом,  которая вывернулась наизнанку и не слезает с головы. Слезы застилают мои глаза.
            Тянусь  к лампе на прикроватном столике. Моя рука сжимает горячее гладкое горлышко под  самой лампочкой. Я стаскиваю лампу со стола и вижу, как толстое мраморное  основание опускается на вцепившуюся в меня голову. Когда острый угол лампы  ударяет ее возле уха, раздается глухой стук. Зубы разжимаются. 
            Высвобождаю  руку из обмякшего клюва и, отступая назад, смотрю вниз. Трудно поверить, что из  головы такой старой птицы могло вытечь столько жидкости. Жидкость черного  цвета. Она курсировала по тонким шлангам и трубочкам сто семьдесят лет, и вот  теперь впитывается в коврик.
            Торопливо  обматываю вокруг когтистой лапы белый провод от лампы и потуже затягиваю.  Может, остальные подумают, что она сама свалилась с кровати и нечаянно сбросила  лампу себе на голову. Затем подолом ночной рубашки вытираю все места, которых  касались мои кукольные пальчики. 
            Выпархиваю  из ее комнаты, словно привидение. Миновав длинный коридор, закрываю за собой  входную дверь. Под светильником на лестничной площадке осматриваю кружок из  кровоподтеков и порезов, оставленный ее клювом на моем одеревеневшем запястье.  На вид все не так скверно, как казалось. 
            Не  могу поверить, что Джемима не голосит, двери не распахиваются, телефоны не  звонят и жильцы в ночных рубашках не шаркают по лестнице. Но в западном крыле  царит тишина.
            Потом  приходит дрожь. 
            Я  спускаюсь по лестнице на четвереньках, словно паук, у которого оторвали две  пары ног. Возвращаюсь в свою койку.

            Свернувшись  калачиком в теплом гнездышке, который устроил себе посреди кровати, натянув на  голову тонкую простыню и колючее серое одеяло, я пытаюсь унять дрожь и прогнать  образы, кружащиеся в моем огромном тыквообразном черепе. В нем столько  свободного места, что в него, наверное, вмещается больше воспоминаний, чем в  голову нормальных размеров. Снова и снова я вижу прожорливую птицу, когда-то  бывшую госпожой Ван ден Брук, ее клюв, впившийся в мое запястье. Потом вижу,  как увесистая лампа опускается с глухим звуком: тук… тук… тук... Я слышу  лишь одно: как острый мраморный угол пробивает ее хрупкий, как вафля,  пронизанный венками висок.
            Что  же я натворил в этом гигантском доме? Что со мной теперь будет? Все непременно  узнают, что именно мои кукольные ручонки воспользовались подушкой и  прикроватной лампой, чтобы уничтожить эту бескрылую стервятницу в ее же гнезде.  Я задаюсь вопросом: если перевести стрелки моих медных часиков назад, вернусь  ли я в то время, когда я еще не прокрался к ней в комнату? 
            Внезапно  лицо у меня сморщивается, и я плачу, сотрясаясь под одеялом всем телом. Потом я  встаю с койки и смотрю на верхний ярус, где храпит Уксусный Ирландец. Жалко,  что я это не он. У него в голове никаких кровавых картинок. Его неспокойные сны  наполнены лишь мыслями о прозрачных жидкостях, которые он будет пить из  пластиковых канистр.
            Из-за  царящего в спальне холода меня трясет еще сильнее. Запястье пульсирует. Мне  хочется вернуться в кровать и свернуться в клубок. Как я когда-то лежал у мамы  в животике. Пока меня не вырезали оттуда, и мама не умерла. 
            Выйдя  из спальни, я гляжу на дверь, ведущую в душевую. 
            Никто  не кричит, не звучит сигнал тревоги, не загорается свет. Во всем здании тихо.  Никто не знает, что госпожа Ван ден Брук мертва. И никто не знает, что это я  убил ее... пока не знает.
            На  душе становится легче. Меня никто не видел. Никто не слышал. Джемима все это  время спала и видела сны о теплом зеленом крае за океаном, откуда она родом.  Мне просто нужно сохранять спокойствие. Возможно, тогда никто не заподозрит  меня - большеголового парня с кукольными ручонками. Да что он может сделать с  такими игрушечными ножками и спичечными ручками? В этой голове-луковке, в которую  втиснуто детское личико, не способны возникнуть такие мысли. Наверное, так они  и подумают. Именно так думали и в приюте. Потому я и вышел тогда сухим из воды.  Обо мне даже и не вспомнили, когда всех тех гадких воспитательниц, раздающих  детям затрещины, нашли мертвыми в их постелях. Обо всех троих позаботились вот  эти самые фарфоровые ручки.
            Я  радостно улыбаюсь. Мое серое сердечко успокаивается. Капельки пота на коже  высыхают. По каждому крошечному пальчику ног, по тонким пальчикам рук, по всему  моему прозрачному телу до самой круглой головы растекается тепло. И вот уже я  весь сияю от радости - ведь я ускользнул от них, провел их. Одурачил всех, кто  даже не представляет, какая сила прячется в моих крошечных ручонках.
            И  еще я представляю маленького мальчика, которого привезли в белом грузовике. Того,  которого съели вчера. Сейчас он танцует в раю. Там, в вышине, небо ясное и  голубое. Ему нравится длинная трава, мягко щекочущая ему ноги, нравится, как  желтое солнышко пригревает его тело, нравится бегать и прыгать. Это ради него и  его брата я уронил ту тяжелую лампу. Тук. Случившееся с ним нельзя  забыть. Я снова все вижу. Вижу все своими черными глазами-пуговками, хотя они и  крепко зажмурены.
            Но что насчет второго? 
            И  тогда я спускаюсь в душевую и отпираю дверь. Не успевает она отвориться, как я  уже слышу, как быстро удаляются в угол шлепки его босых ног. А потом раздается  всхлип. 
            Ну, уж нет, тебя они не получат. 
            Открыв  дверь, я прохожу мимо темной мокрой скамейки у белой стены. Останавливаюсь  перед мальчиком с желтой кожей, съежившимся в углу. Улыбаюсь. Он берет меня за  мою протянутую руку, моргает заплаканными глазами.
            Я  думаю про Церковь Богородицы и про туман. Нам понадобится одеяло.
            -  Твой братик ждет нас, - говорю я, и он поднимается с пола.

Забыть и быть забытым

Даже в самых густонаселенных городах на Земле множество людей пребывают в одиночестве. И все же, вытерпев достаточный период времени, и испытывая при этом неловкость или отсутствие внимания в социальном или профессиональном плане, по собственному опыту знаю, что отдельные индивидуумы могут относительно комфортно чувствовать себя в роли "отстраненных", либо "частично допущенных".
            По-настоящему отвергнутым я никогда не был, но оттеснялся толпой к краям дел человеческих. И лишь после значительного опыта в роли отщепенца, я, наконец, смирился со своей судьбой. Это весьма раскрепощало.
            Я считал себя истинным аутсайдером, поскольку одиночество само по себе стало моей целью. Мое новое призвание заключалось в том, чтобы избегать всех тех вещей, которые сближают людей, и которые можно назвать обменом опытом. Ибо я развил желание создавать вокруг себя тишину, покой, и личное пространство, где я могу думать и читать. Ибо наиболее редкое желание, которое преследует любой индивид в моем  солипсистском возрасте, это быть обычным. Просто обычным. Заурядным и невидимым. И именно эту цель я счел для себя наиболее важной.
            Я занимал последнее место в задней части трамвая и сидел так тихо, чтобы не привлекать испытующих взоров. Стоял в тени у края толпы, если людных мест нельзя было избежать. Не волочился за повальным увлечением или модой. Подавлял любую особенность или атрибут, которые можно было назвать отличительными. Жил в ничем не примечательных квартирах без сожителей, в нефешенебельных районах. Не принимал участия в каком-либо сообществе или субкультуре. Никогда не поднимал руку и не говорил вслух. Сваливал с вечеринки и вздыхал с облегчением. Я был вежлив и корректен, если контакт был неизбежен, но если была возможность от него уйти, я ею пользовался. Всякий раз.
            И я начал оживать так, как мало кто мог себе представить. Поскольку очень многое можно увидеть и понять, когда разум не требует внимания, одобрения или принятия окружающих.
            Будь серостью. Это стало моим девизом, в котором я нашел освобождение и умиротворенность. И моя миссия привела меня к дому Дулле-Грит-Хёйс в Зуренборге, Антверпен.
            Для людей самоустранившихся, не желающих иметь дел с "командными игроками" или профессиональным ростом, сама идея работы является неуместной. Хотя мне по-прежнему требовались средства для основных нужд, таких как жилье и еда. Была необходима толика безопасности, поскольку я не хотел, чтобы мое новое ментальное пространство страдало от финансовых забот. И я быстро осознал, что мне требовалось некое занятие , в противовес карьере, которым можно заниматься в одиночку. И такие виды деятельности, без коллег и надзора, существуют. На самом деле, ниш имеется множество, потому что мало кто хочет занимать их. 
            Если представить то, чему я собирался посвятить себя, то даже самое бедное воображение могло бы нарисовать глубокую изоляцию, отсутствие возможности для прогресса, нечеловеческий режим и сползание по скользкому склону, которое удалит меня от общества настолько, что я никогда не смогу найти дорогу назад.
            - Отлично. Когда я начинаю? - спросил я менеджера агентства, проводившего собеседование при моем приеме на должность ночного сторожа.
            Моя новая работа была самой скоростной трассой в Антверпене, ведущей вникуда, и я с радостью ступил на нее.
            Единственными требованиями были отсутствие судимости, пунктуальность и готовность бодрствовать в течение двенадцати часов. По меркам агентства, которое нанимало таких странных индивидуумов, как я, и распределяло по старым, но благоустроенным многоквартирным зданиям в моднейших районах Антверпена, мои обязанности считались "легкими".
            Я сменял консьержа в шесть вечера, а затем он сменял меня в шесть вечера следующего дня. Я работал четыре ночи подряд, затем следовал перерыв в четыре ночи. Будучи на дежурстве, я был обязан следить за мониторами, контролирующими девятиэтажный экстерьер Дулле-Грит-Хёйс, патрулировать каждые четыре часа помещения общего пользования, и оказывать содействие жильцам, когда потребуется. Остаток двенадцати часовой смены я был сам по себе.
            Последний пункт в перечне моих обязанностей заставлял насторожиться, так как мне представилось постоянное взаимодействие с зажиточными жильцами и их гостями, которые, как все богачи, могли развлекаться, куражиться и шуметь ночи напролет. Но Питер, управлявший агентством по трудоустройству, меня успокоил. В Дулле-Грит-Хёйс было всего сорок квартир, и большинство из них пустовало. Все принадлежали иностранным компаниям, либо частным лицам, жившим за границей и почти никогда не пользующимся своей собственностью. В здании существовало строгое правило, запрещающее нахождение детей в возрасте до четырнадцати лет, поэтому семьи там не жили. И единственными постоянными обитателями были люди очень пожилые, редко покидавшие свои квартиры. Ночью, со слов Питера, здание вымирало.
            - Вы никогда их не увидите. Так что, боюсь, вам придется самому себя развлекать.
            - Без проблем, - заверил я его, с трудом сдерживая ликование от этой словно специально созданной для затворника вроде меня должности. - Читать можно? - спросил я. - Я люблю читать.
            Питер быстро кивнул, словно был так же доволен заполнить должность, как я ее принять.
            - Конечно. По ночам у меня работает много студентов, поэтому они могут выполнять какие-то задания, ни на что не отвлекаясь.
            - И разве можно их винить за это? Мне эта должность идеально подходит, Питер.
            - Вполне может быть. Терри, ваш предшественник, проработал в этом здании тридцать пять лет.
            - Тридцать пять лет?
            Питер кивнул.
            Признаюсь, эта деталь встревожила меня, словно принимая эту работу, я подписывал некую гарантию того, что останусь здесь на неопределенный срок. Словно я принимал окончательное решение, которое изменит мою жизнь, и пути назад уже не будет.
            Питер быстро закончил собеседование, передав мне форму для проверки анкетных данных. 
            И напомнил:
            - Регулярно посматривайте на мониторы.
            Я подавил в себе последние смутные сомнения и, насвистывая, покинул агентство. И я не помнил, чтобы, устраиваясь на работу, я был так возбужден. На самом деле, я не помнил, чтобы вообще когда-либо возбуждался от приема на работу, поскольку ранее не испытывал подобного чувства. Любая работа страшила меня. Но теперь-то, наконец, я буду свободен от манипуляторов. И буду настолько далеко от охотничьих угодий людей, испытывающих патологическое удовольствие от краха своего коллеги по службе, что они никогда больше не уловят мой запах. В Дулле-Грит-Хёйс у меня не будет сослуживцев, которые будут высмеивать, травить или дискредитировать меня. И никто никогда не будет использовать очередную мою идею как свою собственную, поскольку это не место для идей, конкуренции или амбиций. Это не место для кого-то кроме меня. У меня даже не было ответственного руководителя. Моими работодателями были жильцы, которые передали полномочия оплачивать мой труд внешней управляющей компании. Наконец, я смогу забыть и быть забытым.

*** 

            Дулле-Грит-Хёйс отбрасывал длинную тень на закоулки Зуренборга и вызывал странную тишину на прилегающей площади. Глядя с улицы на десять этажей из надменно-красного кирпича, с балконами из белого камня, я поначалу испытал соблазн опустить глаза, и даже склонить голову в знак уважения к ауре исключительности, которую источало здание. Беги прочь, любезный. Здесь нет ничего для тебя. 
            Интерьер здания был реконструирован в 20-ые годы, и с тех пор не обновлялся. Само оно обладало жутковатым величием роскошного пассажирского лайнера. Там были антикварные лифты, обшитые панелями из латуни и красного дерева, лестничные клетки и коридоры, оклеенные шелковыми обоями, и декоративные светильники из узорчатого стекла, создававшие в общих помещениях коричневатую мглу. Я даже представлял себя во фраке и цилиндре, бродящим между столов в каком-то гигантском плавучем банкетном зале. И весь интерьер обладал тем специфическим запахом исторической важности. Не совсем таким, как в храмах, но близким к тому. Запахом законсервированных старых вещей, плохой вентиляции, дерева и полированного металла.
            На каждом этаже - квадратная лестничная площадка, с входом в лифт и двумя обшитыми шпоном и снабженными латунными кольцами дверями, ведущими в квартиры. Под гигантскими зеркалами в позолоченных рамах, повешенными на уровне глаз, напротив дверей лифта, стояли изысканные мраморные короба для батарей отопления, напоминавшие детские гробницы конца девятнадцатого века. Между этажами лестница делала один поворот.
            Мануэль, дневной портье, прибывал сменить меня таким усталым, и так жаждал выбраться из здания в конце каждой дневной смены, что контакт между нами был минимальным. И это нравилось нам обоим. Ни сплетен, ни интриг, ни козней. Просто один кивок, и мы расходились в разные стороны. Наша маленькая пересменка проходила без излишней суеты.
            Стол дежурного располагался напротив дверей лифта в приемной на первом этаже, что было необычно, но эффективно. Под столешницей находилось шесть крошечных мониторов, демонстрировавших экстерьеры Дулле-Грит-Хёйс. В них они имели зеленоватый оттенок, словно площадь возле здания была дном некоего илистого океана.
            Остальная часть приемной сверкала. Все очень тихо и цивилизованно. Неплохая среда, где можно коротать двенадцать часов за чтением отличных книг под хорошим верхним освещением в удобном кожаном кресле, спинка которого откидывалась назад. За ночь нужно было делать три обхода, по пятнадцать минут каждый. Только кто будет следить за выполнением этого правила? Но я всегда старался совершать обходы полностью. Было полезно размять ноги после неподвижного многочасового сидения. Также это было одним из моих обязанностей, и тем немногим, за что мне платили. Я - отшельник, но это не ширма для лени.
            И первые четыре недели я частенько откидывался в кресле и поздравлял себя за обнаружение успешного пути эвакуации из жизни с ее обязанностями. У меня получилось. Я был по-настоящему свободен, по крайней мере, от них . А также свободен исправить свое абсолютное невежество в большинстве тем, поскольку создал возможность для самообразования в областях, которые считал важными. Начал читать труды историков, философов и популярных ученых. Составил списки всего, что я хотел узнать. Проводил дни между сменами в книжных магазинах и публичных библиотеках, тщательно выбирая необходимые книги. Каждую ночь брал с собой широкоформатную газету, и чтобы подстраховаться, подписался еще на два литературных журнала. А зачастую, если хотел, просто сидел и смотрел на дождь. Высмеиваемое и недооцененное большинством времяпровождение, хотя использовать его необходимо дозированно, либо разум может обратиться против себя.
            Моя новая должность была настолько многообещающей, что я даже начал предпочитать ночную смену тем дням, которые проводил в своей мрачной съемной квартире. Однако месяц спустя Дулле-Грит-Хёйс решил показать мне свое истинное лицо.

*** 

            Сперва перемены внутри здания были едва заметными. Незначительные изменения температуры и освещения, на которые я не обратил внимания. Но эти атмосферные аномалии вскоре усилились, всецело захватили мое внимание и отбили всякую охоту проводить второй обход в два часа ночи, когда активность достигала своего пика.
            Пользоваться лестницей становилось все некомфортнее. И потребовалось время, чтобы точно определить, что вызывало у меня столь странное чувство. Хотя я списывал все на необъяснимое воздействие замкнутого пространства. После полуночи, когда на внешний мир опускалась тишина, грудь у меня стягивало от чрезмерного напряжения, воздух вокруг казался неестественно холодным. И я с трудом пытался отдышаться, пока нечто все время пыталось проникнуть в мои мысли. Вызывало у меня внезапные приступы воспоминаний, паранойи и страха, что казалось необъяснимым, когда я возвращался на первый этаж, к своему столу.
            Внезапное чувство клаустрофобии сопровождалось тенями. В каждом случае, я улавливал краем глаза мимолетное движение. Движение, предвещающее чье-то появление. Только никто никогда не появлялся. Тени, казалось, спускались по лестнице вслед за мной, словно их хозяева следовали за мной по пятам. Или время от времени, когда я спускался на нижний этаж, какая-то тень - не моя - юркала за угол впереди меня.
            Несколько раз я даже окликнул: "Кто там?". Но никто не ответил и не показался. Когда я замирал и внимательно осматривался, никаких признаков движения в тенях больше не обнаруживалось. Но светильники на стенах и потолочные лампы на каждой лестничной площадке тускнели. Отчего мне казалось, что либо у меня садится зрение, либо окружающее меня пространство постепенно растворяется в темноте.
            Либо это светильники теряли яркость? Может, все это - просто результат усталости моих глаз? То были лишь смутные и периферические галлюцинации, а я был непривычен к ночной работе. В конце концов, я не являлся ночным животным, и лишь становился таковым намеренно. Кто знает, как это влияло на меня? Поэтому я принял этот феномен за первые последствия недосыпания, так как он всегда имел место около двух часов ночи, когда необходимость в отдыхе достигала своего пика.
            Шумы были более тревожными из-за их неподконтрольности. Они возникали вслед за появлением теней. Фактически, присоединялись к ним. И проверив график дежурств, я понял, что звуки исходят из пустых квартир.
            Как будто мощный порыв ветра влетал в открытое окно, гулял по комнатам и коридорам квартир, после чего со страшной силой врезался во входные двери. От удара двери содрогались в рамах.
            Я думал, что это, возможно, вызвано сильными воздушными потоками из вентиляционных стояков. Я ничего не знал о физике циркуляции воздуха в таких старых зданиях. И спросить, конечно, было некого. Но внезапный удар в дверь в тот момент, когда я пересекал лестничную площадку, начал творить странные вещи с моими нервами и воображением. Меня не покидала тревожная мысль, что кто-то бросается на дверь всей своей массой, словно потревоженный сторожевой пес при звуке почтальона. Усиливающаяся паранойя подсказывала мне, что нечто в пустующих квартирах требует моего внимания.
            - Простите? - говорил я закрытым дверям. - Это я. Джек. Ночной вахтер. Все в порядке? - Но ответа никогда не было, и я понимал, что отвечать не кому, поскольку, когда я проверял регистрационную книгу, неспокойные квартиры были отмечены, как "НЕЖИЛЫЕ". Но шумы случались, даже когда ночь была безветренной и тихой. И с обеих сторон здания.
            Все же, это была работа моей мечты, и к середине третьего месяца я убедил себя, что могу жить с неисправными светильниками, странными ветрами внутри здания и психическими побочными эффектами от бессонных ночей. Но не успел я возобновить свой обет остаться, как моя терпимость к Дулле-Грит-Хёйс вновь была подвергнута сомнению, хотя и более ощутимой угрозой.
            Мое знакомство с обитателями заселенных квартир, оказалось более тревожным, чем те игры, которые свет или воздушные потоки играли с моими нервами. И я никогда не видел такого количества стариков, собравшихся под одной крышей. Сообщество, находящееся на пике дисфункции и эксцентричности, и остававшееся полностью скрытым от меня первые десять недель моей работы. Я подозревал, что именно мое упорное присутствие в здании пробудило их.

*** 

            Первыми жильцами, которых я увидел, были сестры Аль Фарез Хуссейн, из 22-ой квартиры. Обеим было по сто с лишним лет. По крайней мере, так сказал мне Мануэль, когда однажды сестры появились во время моей смены. И у меня не было причин не верить ему.
            Входя в здание (хотя Мануэль не помнил, чтобы они выходили во время его дневной смены), сестры на невероятно медленной скорости пересекали приемную, словно исполняли странный регентский танец, замедленный до такой степени, что не было заметно движения куда-либо, лишь покачивание вверх-вниз, как при переступании с ноги на ногу.
            Привычно улыбнувшись и помахав, я возвращался к чтению книги, после чего периферийным зрением улавливал значительное ускорение движения. Казалось, они падали на четвереньки и поспешно удирали.
            Это было невероятно. Несомненно, очередная игра разума из-за недосыпания. Поскольку эти две фигуры, закутанные в халаты, одна в белый, другая - в черный, были настолько сморщенными и сгорбленными, что двигаться с какой-либо скоростью, не говоря уже о легкости, представлялось для них невозможным.
            Они никогда не обращались ко мне на каком-либо языке, но, пока они шли к дверям лифта, их взгляды всегда были прикованы ко мне. Одна поворачивала ко мне свое маленькое лицо, коричневое, как патока и сморщенное, как изюм, и два крошечных обсидиана в запавших глазницах изучающе смотрели на меня. Вторая носила маску. Золотая маска в виде клюва была закреплена на голове несколькими цепочками, терявшимися в недрах ее паранджи. Думаю, она символизировала лик ястреба.
            Но были в этом здании и другие непривлекательные курьезы, гораздо более серьезные, чем сестры.
            Первое, что привлекло мое внимание в миссис Гольдштейн, это ее необычная прическа. Идеальный шар из серебристых прядей. Но полностью просвечивающий под любым углом. И сквозь иллюзорный блеск этого сферического творения просматривался жуткий птичий череп, белесый и покрытый пигментными пятнами. Ее нос напоминал нож для резки бумаги, а кожа лица, в тех местах, где стерся грим, была полупрозрачной, как у вареной курицы. В возрасте 98-ми лет ее тело было высохшим до такой степени, что макушкой она едва достала бы до низа моей грудной клетки. Но двигалась она от парадного входа до дверей лифта в приемной довольно быстро, по паучьи, с помощью двух черных тростей, напоминавших палочки для еды. Я никогда не видел, чтобы она носила что-то, кроме туфель на высоком каблуке и старых черных костюмов, в которые ее горничная, Олив, облачала ее скелетообразное тело. Она напоминала мне марионетку с дьявольским лицом из папье-маше. Зрелище не для слабонервных, особенно ночью.
            Миссис Гольштейн и Олив проживали в роскошном пентхаусе с тремя спальнями. И миссис Гольштейн не было до меня совершенно никакого дела. Так сказала Олив. Сообщила мне шепотом, когда ее круглая филиппинская физиономия проплыла однажды вечером мимо моего стола.
            - Она думает, что вы слишком молоды для вахтера. Ни жены. Ни детей. Говорит, что вы сомнительная личность.
            Вскоре Олив полюбила сообщать мне все пренебрежительные замечания своей хозяйки касаемо меня.
            Я начал видеть эту пару каждый вечер, в восемь часов. Олив выводила свою хозяйку на короткую прогулку по прилегающей к зданию площади. Так они говорили. Опять же, как и в случае с сестрами Хуссейн, меня посетила неприятная мысль, что они приходили в приемную лишь для того, чтобы поглазеть на меня.
            Согласно регистрационной книге, остальные постоянные жители тоже были женщинами. Однако все они были прикованы к постелям, поэтому я никогда их не видел. Хотя иногда слышал, как их сиделки разговаривают на лестничных клетках.
            Но в 18-ой квартире на восьмом этаже проживала не только старейшая жительница этого дома, но и самые зловещие его обитатели. Миссис Ван ден Берг и ее круглосуточная сиделка, Хельма.

*** 

            Мое первое соприкосновение с Хельмой и миссис Ван ден Берг произвело на меня настолько мощное впечатление, что весь последующий день, пока я отсыпался дома, меня мучили кошмары. В длинном и хаотичном сне я сочетался узами брака с древней миссис Ван ден Берг посреди какого-то луга, в то время как моих родителей и двух сестер забивали халяльными ножами в загоне неподалеку, под аплодисменты детей и возбужденные возгласы молодых женщин. Толпу я видел лишь смутно, но она кружила вокруг загона в странном медленном танце.
            После всего, что произошло потом, этому странному сну, возможно, нашлось бы свое объяснение.
            Миссис Ван ден Берг была длинным, тощим существом, имевшим мало сходства с живым человеком. И перемещалась на кресле-каталке, таком же древнем, как и его хозяйка. В первый раз, когда мы представились друг другу, она напомнила мне мумию представительницы египетской династии, разбинтованную и выставленную в ящике Британского музея, где я однажды побывал во время школьной экскурсии по Лондону. Кожа миссис Ван ден Берг была настолько усеяна пигментными пятнами, что казалась коричневой при любом освещении. Пол у нее тоже был неразличимым. Под полупрозрачной кожей лысой головы виднелись черные капилляры, а ее руки напоминали мне птенцов, выпавших из гнезда, которых я иногда находил, будучи ребенком.
            Всегда одетая в домашний костюм, выцветший как постельное покрывало в ночлежке, и покрытый спереди пятнами, богатая наследница была привязана к креслу за руки и за ноги холщовыми ремнями, словно представляла опасность для общества. И все же глаза у нее были ясными и голубыми, как арктические воды, плещущиеся вокруг айсберга.
            Несмотря на шокирующий внешний вид, миссис Ван ден Берг была когда-то потрясающей красавицей, обладающей блестящим умом. Она разорила трех мужей, и ее собственность оценивалась более чем в сто миллионов евро. А еще она была печально известной в высшем обществе нимфоманкой.
            - Ужасная блудница! - заговорщицки шепнула мне Хельма во время нашей самой первой встречи. Затем, миссис Ван ден Берг, вступила в фазу клептомании, после чего, наконец, стала пироманкой. Короче говоря, она страдала маниями. - Она приводила сюда темного мужчину.
            Комментарий Хельмы насчет "темного мужчины" смутил меня. Что за расизм? И когда я попытался расспросить ее об этом, Хельма лишь загадочно улыбнулась. Хельма никогда не отвечала на прямые вопросы. Ей нравилось говорить самой. А мне приходилось только слушать. Такую роль она мне отвела. Но она видела, что я интересуюсь ее подопечной, и иногда вдавалась в подробности, когда я хмурился на какое-то провокационное замечание или наводящую деталь.
            Со слов Хельмы, травма, полученная в 30-ые годы превратила миссис Ван ден Берг в крайне неуравновешенную молодую женщину. Расстройство было вызвало рождением у нее "ребенка-ненормаши". И она так и не оправилась от того несчастья. Я никогда раньше не слышал такого инфантильного выражения, как "ребенок-ненормаша". Но Хельма называла так детей, родившихся с психическими и физическими недостатками, чье появление в высшем обществе, или в качестве наследников, было неприемлемо. Таких детей отправляли за границу, и они содержались в частном санатории в Карловых Варах, вместе с несколькими габсбургскими принцами, о которых, со слов Хельмы, мир по-прежнему ничего не знает.
            Мне показалось странным, что такое откровение доверяется охраннику в форме, и как следствие, я не поверил в эту историю.
            По-видимому, следующие семьдесят лет две одинаково блистательных и талантливых сестры миссис Ван ден Берг содержали свою дефективную и заблудшую старшую сестру в Дулле-Грит-Хёйс. Потратив кучу денег на то, чтобы замять скандал и на лечение в лучших швейцарских клиниках, они, наконец, остановились на дорогостоящей методике ухода в сочетании с успокаивающими лекарствами. И Хельма, видимо, преуспела в этой методике, хотя никак этого не проявляла.
            Также я быстро усвоил, что в этой точке мира, нет ничего необычного, если сиделка, живущая по месту работы, становится незаменимой для пожилого жильца, нанявшего ее. Или для того, кого ее наняли опекать доверенные лица. Это был гротеск в традициях готики, и вызывал воспоминания о временах, когда истеричных жен держали запертыми на чердаках. Если б люди видели, как живет миссис Ван ден Берг под оккупацией Хельмы, то скорее попытали бы счастья в румынском доме престарелых.
            Хельма была болтливой, параноидальный и крайне расчетливой женщиной за пятьдесят, и все же на полвека моложе своей пациентки. На третий месяц моей работы частота посещений Хельмой моего стола возросла как минимум до одного раза за ночь моего дежурства. Иногда, к моему огорчению, она могла болтать целый час.
            Также Хельма взяла за привычку выкатывать миссис Ван ден Берг в приемную и оставлять ее возле моего стола, пока "выскакивала" за лакомствами в лавку, работающую допоздна на Кляйне Хондстраат. Почему она не делала этого в течение дня, оставалось загадкой, но я начал подозревать, что Хельма хочет, чтобы мы с наследницей познакомились. Хотя как бы мы наладили контакт, было загадкой вдвойне.
            Миссис Ван ден Берг давно уже утратила разум. В те короткие, но неловкие моменты, когда она сидела у моего стола, на нее находило странное просветление, и с кресла доносился безупречный голос, желающий мне "доброго утра". Хотя большую часть времени от нее лились лишь потоки тарабарщины про какую-то "Флорину". После чего Хельма возвращалась в здание и увозила подопечную от моего стола.
            Я работал в Дулле-Грит-Хёйс уже пятнадцатую неделю, когда мне вынужденно пришлось пересечь порог их квартиры и погрузиться в пучину безумия. 
            Однажды в полночь воскресенья, во время второго обхода, не успел я преодолеть последние ступени, ведущие на площадку восьмого этажа, как входная дверь 18-ой квартиры открылась. И я увидел поджидавшую меня Хельму. На ней были туфли "Джимми Чу", шелковые ажурные колготки и розовый костюм "Шанель", а косметики больше, чем носят трансвеститы.
            - О, Джек. Я хотела бы попросить вас об одном большом одолжении. Не могли бы вы один часик присмотреть за миссис Ван ден Берг? Мне нужно кое-куда выскочить. Кое-что произошло, и это очень важно. Чрезвычайная ситуация.
            Чрезвычайная ситуация, как бы ни так,  - подумал я.
            - Боюсь, я не могу. Мне нужно следить за камерами внизу.
            Глаза у Хельмы вспыхнули, взгляд стал жестким, заставив меня замереть на месте. Это была не та женщина, которой можно было перечить.
            - Ничего страшного, если вы сделаете это чуть позже. Она уже покормлена и приняла лекарство, поэтому у вас не будет с ней никаких проблем. Это вам.
            Лакированные коготки Хельмы сунули мне в одну руку две банкноты по двадцать евро, и надавили на пальцы, чтобы я сжал деньги в кулаке.
            Я снова попытался отказаться и вернуть деньги, но Хельма поспешно "зашыкала" на меня, словно на домашнего кота, и улизнула в квартиру. Входя, я задумался, не совершаю ли я некую незаконную сделку и не становлюсь ли замешан в пленении и вымогательстве у местного аналога Говарда Хьюза. 
            Но не успел я сориентироваться в тускло освещенной прихожей пентхауса, как из гостиной заверещал знакомый голос:
            - Флорина! Флорина! Флорина! Выпусти их! Ради бога, выпусти их! Флорина!  - Это была миссис Ван ден Берг, несомненно, вырванная из медикаментозной дремы громким голосом Хельмы из прихожей, когда та пригласила меня вглубь темного и захламленного интерьера квартиры. Хельма повела меня на кухню, но остановилась и прокричала в открытую дверь по правую сторону коридора.
            - Прекратите! Вы просто выпендривайтесь, потому что здесь Джек! Хотите привлечь к себе внимание!
            Для меня это не было похоже на "выпендривание", и я внутренне съежился от неловкости всей ситуации. Я устроился в Дулле-Грит-Хёйс, чтобы избегать взаимодействия с другими людьми, и, как следствие, предсказуемых конфликтов.
            - Флорина! Флорина! Флорина! Она бьет меня! - не унималась миссис Ван ден Берг.
            - Хватит! Прекратите! - закричала Хельма.
            Из коридора я заглянул в гостиную, пока Хельма и миссис Ван ден Берг верещали друг на друга, словно два стервятника в гнезде, дерущихся за мышь-полевку.
            Вся комната была заставлена запечатанными коробками с пометкой "ХРУПКОЕ" вперемешку с клонящимися грудами документов и квитанций. Вокруг фарфоровых фигурок и серебряной посуды громоздились стопки писем. Казалось, здесь кто-то занимался бизнесом или какими-то махинациями. Все остальные двери в коридоре были заперты на засов. Я так и не понял, почему. Хотя, после того что Хельма и миссис Ван ден Берг явили мне, мое дальнейшее любопытство относительно их условий проживания быстро улетучилось.
            В углу, среди завалов, отгороженная огромным телевизором, сидела в своем кресле миссис Ван ден Берг. Ее безволосая вопящая голова выглядела жутко в бледно-зеленом свете от мерцающего экрана. 
            - Ну, дорогая! Ну, сладенькая! Тише, тише, дорогая! - кричала Хельма на миссис Ван ден Берг, пытаясь ее успокоить.
            Затем мои глаза переместились на огромную картину, висящую между балконными дверями и обеденным столом. Это был ростовой портрет молодой миссис Ван ден Берг. Невыносимо красивое, царственное лицо смотрело вниз, равнодушное к тем невзгодам и бесчестию, обрушившемуся на нее в последние годы. Белые как лед волосы убраны назад под алмазную диадему. Гладкий, словно фарфор, лоб. Идеальной формы нос под тонкими изгибами высокомерных бровей. Пухлые красные губы застыли в легкой улыбке. Белые, атласные перчатки натянуты до локтей. Сверкающее на шее ожерелье привлекло мой взгляд. Длинное белое платье облегало соблазнительные линии и изгибы ее тела. Но именно поразительно холодные глаза по-настоящему очаровали меня и лишили сил. Было больно смотреть в них, но отвести взгляд было невозможно. Они обладали каким-то пронзительным любопытством, и показывали пылкость и ранимость вдохновленной и страстной женщины.
            Но от исходящего от картины чувства обреченности, трагедии тех качеств, которые вскоре должны были погрязнуть в безумии, у меня перехватило дыхание. Будто портрет был заказан очень вовремя, чтобы запечатлеть остатки ее очарования, прежде чем она станет чем-то совершенно иным.
            К горлу у меня подступил комок. Помню, в голову пришло сравнение с ангелом. Да, с ангелом. И это сравнение было здесь максимально уместно.
            Миссис Ван ден Берг и Хельма тоже затихли и обратили взгляды в мою сторону. Миссис Ван ден Берг улыбнулась со своего кресла, узнав своего поклонника.
            А затем чары рухнули. Этот момент отодвинул Хельму на задний план. Стуча каблуками, она пересекла комнату и вновь закрыла собой эту великую красоту.
            - Она становится такая неспокойная! Это все новое лекарство! От врачей никакого проку! Четыре сотни евро за вызов, и никакого проку! - Теперь она говорила о деньгах, напоминая при этом уродливую пародию на свою красавицу-хозяйку, которую, возможно, давно уже презирала. Хельма вульгаризировала само пространство, в котором висела картина.
            Меня затошнило, и я захотел вернуться вниз, к своему креслу. Тем более, что Хельма глядела на меня со смесью подозрения и недоумения. Я по моему опыту знал, что этот взгляд был характерен для тех, кому нравилось меня недооценивать. Затем Хельма направилась к выходу, по пути задев меня и провокационно проведя рукой по моей груди.
            - До свидания, дорогая! - крикнула она миссис Ван ден Берг.
            - Флорина! Флорина! Флорина! - позвала со своего кресла старуха.
            - Но... но что мне делать? - умоляюще спросил я Хельму, последовав за ней.
            - Просто присматривайте.
            - Но что если ей потребуется что-нибудь? Если ей захочется в туалет?
            - Насчет этого вам не стоит беспокоиться. Она будет просто смотреть свои телепрограммы.
            - Она может упасть.
            - Как? Она не ходит уже двадцать лет. Вы взяли деньги достаточно легко, и я не прошу от вас многого. Вы же можете смотреть в оба, не так ли? Vaarwel (до свиданья - датс.) , любовь моя! - Она исчезла, закрыв за собой дверь.
            Оставшись наедине с миссис Ван ден Берг, я спрятался на кухне, которая была прямо через коридор от гостиной. Окруженный грязной посудой и столовыми приборами, старыми газетами и полиэтиленовыми пакетами, набитыми пожелтевшими каталогами и мусором, я решил ждать своего приговора. Если миссис Ван ден Берг подаст сигнал бедствия, я загляну к ней. В противном случае, я буду оставаться вне ее поля зрения. Поскольку, стоило ей увидеть меня - а она всегда высматривала меня со своего кресла - она начинала звать Флорину своим жутким верещащим голосом.
            В этой темной, затянутой коричневатой пеленой квартире меня посещали наиболее болезненные мысли о возрасте и старении. Те черные ощущения и мысли распространялись и на мою собственную жизнь и на все человечество. Я чувствовал, что отчаяние и неподвижность были единственными естественными результатами жалкой борьбы, коей являлась жизнь. В какой-то момент я даже закрыл лицо руками. Мне отчаянно хотелось разрыдаться, но каким-то образом я сдержался. Хотя не думаю, что от этого мне стало легче.
            Я слышал вдали болтовню телевизора, свист, который мог быть фейерверком и звон колоколов. Это была какая-то отвратительная телевикторина, которую миссис Ван ден Берг смотрела до этого. Гостиная то и дело освещалась вспышками, идущими от экрана. 
            Казалось, моя жизнь в уединении и созерцании, о которой я мечтал, подходила к концу. Даже здесь, ночью, пока мир спал, все же существовали те его части, те темные стороны, которые не давали мне покоя. Которые искали и мучили меня столь же коварно, как во времена моей прежней работы на корпорацию, где я был окружен властолюбивыми и льстивыми бабуинами.
            Неужели я много просил? Просто оставить меня в покое?
            Я думал, что мир сошел с ума. Безрассудный, жестокий и глупый, бесконечно повторяющий одни и те же ошибки с ужасными последствиями мир. Его отказ исключить меня из своей деятельности заставлял меня задуматься об его уничтожении. Вызови гигантскую волну. Или астероид. Что угодно. Просто уничтожь его.
            Вдруг миссис Ван ден Берг поднялась на ноги. И выбежала из гостиной на длинных коричневатых костях, которые служили ей ногами.
            Я увидел ее краем глаза, невероятно высокую и тощую с маленьким высохшим черепом, ухмыляющимся над узкими плечами. Я повернулся, тут же вырвавшись из болезненного ступора. И увидел, как она убегает, кривоногая, с тонкими, как куриная кость руками, вскинутыми к потолку. Кисти у нее почему-то напоминали мужские, а верхние части запястий были тонкими, как духовые инструменты. Длинные ноги шлепали по коридору к входной двери.
            - Нет! - воскликнул я. Или прошептал. Возможно, это просто была мысль, которая так и не выбралась из моей головы. Но я двинулся в коридор, на нетвердых ногах, где янтарные светильники были заключены в настолько грязные плафоны, что у меня возникло впечатление, что я застрял в старой фотографии. Но все же я мог различить фигуру миссис Ван ден Берг, царапающую дверную щеколду, из ее пестрой головы вырывалось причитание. Шум трансформировался в рычание, после чего сорвался на вой.
- Флорина! Флорина! Боже милостивый, выпусти их! Флорина!  Я слышу их!
            Я направился к ней, но едва я подошел к потертому коврику к прихожей, как миссис Ван ден Берг открыла дверь и выскользнула. Наружу. Внезапно. Под яркие лампы, совершенно голая. Она бросилась через площадку на своих тощих конечностях с такой скоростью, что мне захотелось забиться в какой-нибудь темный угол и не шевелиться. А когда она подскочила к лестнице, прежде чем начать свой неуверенный спуск, мое внимание привлекло нечто куда более ужасное. Из выступающих лопаток свисало два плоских бурых отростка. Похожих на крылья, только безволосых, и сморщенных, как сушеная рыба.
            Что я мог сделать, кроме как последовать за ней? Я слышал, как подо мной миссис Ван ден Берг кричит, перебегая с этажа на этаж:
            - Флорина! Я слышу их! Флорина! Флорина!
            Хотя невозможно было понять, кричит это она от радости или от горя.
            Я перепрыгивал по три ступени зараз. Галстук хлопал по лицу. Хватаясь за латунные перила, я следовал за производимыми ею звуками.
            Где-то внизу быстро открылась дверь. Затем еще одна и еще.
            Другие жильцы, похоже, были потревожены. Что они думали, когда подходили в ночном белье к своим дверям и видели изможденную фигуру миссис Ван ден Берг, проносящуюся мимо и зовущую какую-то Флорину? Не будь она такой страшилой, я, возможно, добавил бы к этому шуму собственный истерический смех. Весь эпизод был не только абсурдным, но и шокирующим. И мой здравый смысл отчаянно пытался заявить о себе, говоря мне, что этого не может быть. Этой женщине было более ста лет, двадцать из которых, как утверждалось, она не ходила. Но тогда, возможно, причина была в Хельме. Хельма наверняка знала, что это случится. Она намеренно оставила свою подопечную непривязанной к креслу, и подставила меня. И теперь моей задачей было поймать немощную, полуспятившую жительницу. О, как они все будут смеяться. Миссис Гольдштейн, те немые сестры Хуссейн, маленький Мануэль и полуулыбающаяся Олив. На меня донесут. И меня уволят.
            Ну и пусть. Мне не достаточно платят за это. За все это. И в мои обязанности не входит входить в 17-ую, 15-ую или 14-ую квартиру. Я не должен входить в какие-либо апартаменты без сопровождения владельцев. Но теперь двери в эти квартиры были раскрыты. Настежь.
            Я видел открытые двери, как только сходил с лестницы на соответствующих этажах. Так почему же они были открыты, будто жильцы только что вышли в общие помещения? Неужели меня дезинформировали? Неужели информация в регистрационной книге устарела? Затем я вспомнил об отчаянных ветрах и стуках, доносившихся из тех темных и пустых пространств, и на несколько секунд задумался, что, если это мой последний шанс сбежать из здания и никогда не возвращаться.
            Я звал миссис Ван ден Берг, мой голос исчезал во тьме каждой квартиры, которую я миновал. Но никто не отзывался.
            12-ая квартира на пятом этаже, где я остановился, тоже значилась нежилой собственностью и должна была быть опечатана. Другие квартиры с открытыми дверьми были неосвещены и источали запах пустоты, но не 12-ая квартира. Эта была другой.
            Я завис на пороге, до крови закусив нижнюю губу, грудь у меня вздымалась и опускалась слишком быстро. Я услышал их  внутри. Их?  Возможно, миссис Ван ден Берг. И других. Услышал приглушенный голос, или голоса, сквозь чье-то рыдание, доносящееся из темной прихожей, и откуда-то из глубин квартиры. Да, в конце прихожей из-под двери сочился жидкий свет. Главная спальня, если план этой квартиры соответствует схеме расположения апартаментов в этой части здания, которую я видел в регистрационной книге. Но почему тогда остальной свет в квартире был выключен?
            Я трепетал. Я колебался. Я не хотел видеть или знать, куда меня привели. Будто, мое участие в этом безумии было каким-то образом запланировано. Но из-за какого-то обманчивого чувства долга я пошел на тот неровный оранжевый свет, слабо сочившийся из-под двери в дальнем конце коридора. И пока я шел, включал в прихожей древние светильники, щелкая тяжелые фарфоровые переключатели на держателях размером с масленки. Я будто шел по музею - телефонный столик, вешалка из рогов, пыльные картины с крестьянами и нищими, вовлеченными, по-видимому, в какие-то странные и неприятные сборища. Заглянув на кухню, я увидел эмалированные приборы и желтый линолеум, который, вероятно, не меняли со Второй Мировой, деревянные шкафы, покрашенные в светло-желтый цвет, с маленькими стеклянными дверцами, защищавшими хрупкие фарфоровые сервизы. В столовой почти вся мебель была завернута в белые простыни, покрытые слоем пыли. Лишь люстра над столом, достойным зала заседаний, поблескивала в том тусклом свете, проникавшем из прихожей. В этом квартире не жили десятилетиями. Я сразу понял это. Хотя часть ее была в ту ночь занята.
            Я встал у дальней двери и прислушался. Снова услышал глухое бормотание голосов, и что-то еще. Что-то ритмичное. Похожее на хлопки. Осторожные хлопки рук. В комнате находилось несколько людей. Люди также издавали воркующие звуки, такие, которые взрослые обычно издают над младенцами. Я прочистил горло. Постучал.
            Никто не ответил. Не совершаю ли я несанкционированное проникновение? Не собираюсь ли вторгнуться в какое-то странное, но частное собрание, никак не связанное с моими поисками миссис Ван ден Берг? Я боялся, что так оно и было. И испытывал гораздо больше беспокойства, чем любопытства, по поводу того, что происходило по другую сторону двери.
            Я развернулся и начал медленно отступать назад по коридору, каждый мой шаг напоминал абсурдную пантомиму человека, пытающегося бесшумно ретироваться.
            - Флорина! Флорина! Флорина!
            После этого у меня не осталось никаких сомнений относительно присутствия миссис Ван ден Берг в этой комнате с грязным светом, тихими хлопками и нелепым воркованием. И ее восклицания указывали на то, что она находится в состоянии возбуждения, доселе мне не знакомом. Внезапно у меня появилось желание поверить, что Флорина сама появилась в той комнате.
            - Довольно! -  сказал я. Это не могло больше продолжаться. Мне необходимо забрать миссис Ван ден Берг из этого места, вернуть ее на ее кресло и привязать. Не раздумывая, я стал действовать. И открыл дверь.

*** 

            Они ходили кругами по большой спальне. Приседая и выпрямляясь в медленном танце, одна нога за другой, жильцы ковыляли в своем нестройном хороводе.
            Я не знал, куда смотреть в первую очередь, и видел все в дергающейся панораме, поскольку мои глаза не могли задерживаться подолгу на какой-либо одной детали. Не на крохотных сестрах Хуссейн, голых, как трупы и сморщенных как инжир. Или на бледной как червь миссис Гольдштейн, скачущей на своих палках. Ее волосы дико развевались, словно от штормового ветра, плоские груди с черными сосками болтались в разные стороны. Или на длинной и высохшей миссис Ван ден Берг, чьи глаза закатились так, что было видно одни белки, из тощего горла вырывался клекот, а большие руки были вскинуты к потолку. На других я тоже долго не смотрел. Раньше я их не видел, но сразу же догадался, что это были прикованные к постелям жильцы, каким-то образом собравшиеся здесь по этому случаю. Некое существо  с кожей, как у ощипанной птицы приседало и выпрямлялось, приседало и выпрямлялось, переступало с пятки на носок, с пятки на носок, в исступлении потрясая прядями волос. Другие шатались, как раздетые деревянные куклы с обрезанными нитями, или внезапно ожившие окаменелые останки птиц. И они, похоже, были даже старее тех, кого я узнал. Но все они изо всех сил старались скакать и раскачиваться в этом кругу. И у всех из лопаток свешивались сморщенные отростки, с кожей, похожей на соленую треску, раскатанную на пласты, которую я однажды видел в Норвегии. Нелетающие птицы, - пришло мне в голову сравнение. Не вымершие, но почти.
            А двигалась эта костлявая процессия в гротескном водовороте из хрупких конечностей, клекота, и кожи, похожей на пергамент пыльных свитков, вокруг элегантной тележки для напитков. На верхнем ярусе старой и тщательно отполированной серебряной тележки стояли банки для засолки, сделанные из толстого стекла, с тяжелыми деревянными пробками, загнанными в горлышки, чтобы обезопасить жильцов от вредных выбросов. Внутри банок, в густой, но полупрозрачной жидкости плавали маленькие фигурки. Их конечности были бледными и тонкими, как хрящи. А головы - чрезмерно большими и луковицеобразными, с хрупкими, как яичная скорлупа черепами и неподвижными крошечными личиками. На спине одного маленького тельца я увидел отростки, размером не больше большого пальца, напоминавшие несформированные крылышки.
            Вокруг скачущих жильцов был сформирован второй, сидячий круг. Это были медсестры и сиделки, и это они издавали хлопки и воркование. На головах у них были маленькие короны из позолоченной бумаги. Все по такому случаю были одеты в лучшие одежды, и подбадривали своих скачущих и бродящих по кругу подопечных.
            Никто даже не посмотрел на меня, стоявшего, разинув рот, в дверном проеме. Хотя в какой-то момент мне показалось, что миссис Гольдштейн шикнула на меня, проносясь мимо.
            Первой, кто нарушил строй, была Хельма. Дрожа от возбуждения, она выбежала в переднюю часть комнаты, а затем стала хлопать руками вдоль стены, пока не достигла середины. Только это была не стена, а ширма. Я видел такое приспособление в квартире-студии, а еще в одном отеле. С их помощью одну комнату переделывали в две, из соображений приватности. И это я всегда считал странным, в том числе сейчас.
            Я был уверен, каждой молекулой своего тела, что не хочу видеть то, что находится по другую сторону ширмы. Но прежде чем я успел отвернуться, Хельма раздвинула ширму, и деревянные панели сложились гармошкой.
            В моем бессильном исступлении, вызванном отвращением, страхом и шоком, я уставился сквозь колыхание пятнистых черепов и тонких рук скачущего круга. И на мгновенье увидел отца этого огромного семейства. К счастью, он был прикован к постели, и все же у него хватило сил, чтобы поднять свою рогатую голову с гигантского ложа, и улыбнуться своим женам, прислуге и закупоренному в склянки потомству, которое никогда не принесет ему наследников.

Предки

За окнами нового дома, не переставая, льет дождь. Если находишься на втором этаже, звук такой, будто множество маленьких ручонок кидают камешки в остроконечную крышу. На улице играть нельзя, поэтому мы сидим дома и возимся с игрушками. Они принадлежат Махо, но она охотно со мной делится. Мои родители ничего не знают про Махо, но она моя лучшая подруга и тоже живет в этом доме. Причем довольно давно.
            Раньше, когда моя мама поднималась наверх, чтобы положить чистую одежду мне в ящики, или папа стучал в дверь и звал меня обедать, Махо пряталась и ждала у меня в комнате, когда я снова смогу поиграть с её игрушками. Еще Махо спит в моей кровати, каждую ночь. Мне хочется иметь такие волосы, как у нее. Длинные и шелковистые. Когда она обнимает меня и прижимает к себе, я утопаю в её волосах. Они забиваются мне в подмышки, оплетают шею, они такие теплые, что мне не нужно одеяла. Ее волосы похожи на черный мех и на большие занавески, которыми она задергивает свое лицо, так что я вижу лишь ее мелкие квадратные зубки.
            - Как ты видишь сквозь свои волосы, Махо? - спросила я однажды. - Это так смешно выглядит.
            Она лишь хихикнула в ответ. И игрушкам тоже нравится трогать её волосы своими крошечными пальчиками. Они стоят, покачиваясь, на кровати, и гладят их.
            Днем игрушки почти ничего не делают, но мы все равно ходим и ищем их по пустым комнатам и секретным местам, о которых мама с папой ничего не знают. Когда нам попадаются игрушки, сидящие в углу или застывшие стоя, будто только что переставшие танцевать на своих маленьких быстрых ножках, мы с ними разговариваем. Игрушки просто слушают. Они слышат все, что им говоришь. Иногда они улыбаются.
            Но по ночам они в основном и устраивают игры. У них всегда есть что показать нам. Новые фокусы, танцы вокруг кровати. Стоит мне заснуть, как их твердые пальчики касаются моего лица. Обдавая мои уши холодным дыханием, они говорят: "Привет,  привет". И я просыпаюсь. Сначала я боялась этих лазающих по кровати и цепляющихся за простыни фигурок. Я убегала и забиралась в постель к маме с папой. Но Махо сказала, что игрушки просто хотят подружиться со мной. И еще она говорит, что когда у тебя так много друзей, то ни мама, ни папа не нужны. И мне кажется, что она права. Родители ничего не понимают. Они все время думают о других вещах. И поэтому для игр они не нужны.
            Махо рассказала мне, что все эти игрушки остались от детей, которые когда-то жили здесь, выросли и уехали. А дом старый, поэтому игрушек очень много. Махо тоже осталась. Не бросила своих друзей. В отличие от меня, когда мы сюда переехали. Я сказала Махо, что это родители заставили меня переехать. - Знаешь, - ответила она, - родители ничего не понимают в друзьях. Не понимают, как сильно мы их любим. И как для нас важны наши секретные места. Их нельзя бросать только потому, что папа нашел новую работу или заболел. Так нечестно. Кто сказал, что надо все менять и переезжать куда-то, если тебе хорошо там, где ты сейчас?
            Я не хотела переезжать. И боялась новой школы. Но с тех пор как я подружилась с Махо и игрушками, все стало не так уж плохо. Теперь мне тут нравится, и я никогда не пойду в эту школу. Махо знает, как этого избежать. Скоро она покажет мне, и игрушки помогут.
            А игрушек очень много. Мы находим их повсюду. Под лестницей и под кроватями, на дне сундуков и за дверями, на чердаке и во всяких дырках, из которых они смотрят на нас. Никогда не знаешь, где они появятся. Обычно приходится ждать, пока они сами к тебе не подойдут. Иногда слышно только, как они бродят туда-сюда. Мама думала, что в доме мыши, и папа расставил мышеловки на кухне и в подвале. Махо очень злилась, когда показывала мне их. Игрушки не едят цветные зернышки, - сказала она, показывая на отравленный овес, но иногда танцуют совсем рядом с ловушками и попадаются. За ночь нам дважды пришлось спасать их. В кладовке одной кукле с фарфоровым лицом зажало руку. Она верещала, и ее тонкая длинная рука, покрытая черными волосами, сломалась. Мы освободили куклу, Махо подняла ее и поцеловала в холодное личико. Когда она ее отпустила, кукла шмыгнула за какие-то бутыли и не показывалась три ночи. А у одного старого существа, с черным лицом и белой бородкой, раздробило розовый хвостик - в подвале, возле совка со шваброй. Оказавшись на свободе, он показал нам острые как иглы зубки и уполз.
            Три ночи назад, когда мама с папой должны были уже спать, папа увидел одну игрушку, теперь я точно знаю. В ту ночь их много скакало по дому. Первая вылезла из камина.
            - Привет, - пропищал мне голосок.
            Я не спала, а лишь дремала, потому что с нетерпением ждала игры. Поэтому сразу убрала с лица мягкие волосы Махо - они лезут мне в уши и даже в ноздри - и села на кровати.
            - Привет, - сказала я фигурке на коврике.
            Свет они не любят, так что рассмотреть их можно лишь вблизи. Но даже в темноте я поняла, что уже видела этого человечка. Он был в цилиндре и костюмчике. Рубашка у него белая, но лицо все красное, а глаза черные и блестящие, как стеклянные шарики. Он, подпрыгивая, ходил кругами. В комнате пахло чихами и старой одеждой. Но Махо права: к запаху игрушек привыкаешь.
            Она села рядом и сказала:
            - Привет.
            Игрушка остановилась и ответила:
            - Привет.
            Потом мы услышали стук барабана, но музыканта видно не было. Он тоже находился в комнате. Наверное, сидел под кроватью, и бил в свой кожаный барабан. Он блестит, словно коричневые ботинки из кожи аллигатора, я однажды видела такие. А когда двигается, то поскрипывает, как старые перчатки. И как обычно, на барабанный бой вышел плясать клоун в грязной сине-белой пижаме. Он стал ходить вокруг кровати, поднимая к потолку потрепанные ручки и закидывая голову назад. Рот у него зашит, белые глазки подпрыгивают на тряпичном лице.
            Я свесилась с кровати, чтобы как следует его рассмотреть.
            - Лучше его  не трогать, - шепнула мне на ухо Махо, и от её холодного дыхания меня пробрала дрожь. - Он очень стар. Когда-то он принадлежал одному мальчику, которого очень любил. Но родители забрали его у мальчика. Тогда он залез к мальчику в рот, чтобы залечить свое разбитое сердце.
            Я хотела спросить, что стало с тем мальчиком, но Махо повернула голову к двери, и мне не было видно её лица.
            - Твой папа идет, - сказала она. 
            Но я ничего не слышала. Я посмотрела на нее и нахмурилась.
            - Прислушайся, - сказала она и взяла меня за руки. И тогда я услышала скрип половицы. Папа был в коридоре. Он шел в туалет. Папа нехорошо себя чувствовал. Потому мы сюда и переехали - чтобы у него отдохнула голова. По ночам он спал мало, и нам с приходилось играть с игрушками очень осторожно.
            - Некоторые игрушки сейчас там, - прошептала Махо. - Он может опять их увидеть. Сквозь ее волосы было видно, как она улыбается, хотя я и не понимала, почему.
            Человечек в цилиндре юркнул обратно в камин. Стук под кроватью прекратился.

*** 

            На следующее утро мы всей семьей сидели за кухонным столом. В столовой мы никогда не ели, потому что мама никак не могла избавиться от того запаха. Она попыталась поймать по радиоприемнику веселую музыку, но там все сильно шумело, поэтому она выключила его. Она поджала губы, и я поняла, что она сердится, и еще беспокоится. Отвернувшись от радио, она указала на мою миску.
            - Доедай, Юки, - велела она и посмотрела в окно. По стеклу бил дождь. От вида стекающей воды, у меня все внутри холодело.
            Папа молчал. Он просто глядел на стол, даже не в миску. Глаза у него были покрасневшие, на подбородке щетина. Утром, когда он целовал меня, я крикнула, чтобы он прекратил. Меня всю ночь укутывали мягкие черные волосы, а его щетина колола словно булавки. И хотя больше не надо было ходить на работу, лучше он выглядеть не стал.
            -Таичи, - обратилась мама к папе. Она была расстроена из-за него. Он медленно поднял голову и посмотрел на нее.
            - Ешь, пока не остыло. - Она пожарила рис с яйцами, как он любил, и добавила лососины на пару. Папа попробовал улыбнуться, но от усталости не смог. Вместо этого он взглянул на меня и спросил:
            - Ты поела?
            Когда моя ложка гремела в пустой миске, у папы от этого дергались веки. Я кивнула.
            - Тогда можешь идти.
            Я слезла со стула и побежала в коридор.
            - Посиди немножко! - крикнула мама. - А то будет тошнить.
            Я прошла до конца коридора, потом сняла туфли и на цыпочках вернулась к кухонной двери. Мама закрыла за мной, поскольку родители хотели поговорить. По утрам они первым делом затевали разговор, но после этого весь день проводили в разных комнатах. Папа в основном сидел в кресле и смотрел вникуда, а мама занималась стиркой, готовкой и уборкой. Один раз я увидела, как она плачет в кухне над книгами с рецептами, и тоже заплакала. Увидев меня, мама сразу перестала, сказав, что "ведет себя глупо". Но по ночам я часто слышала, как она кричит на папу. Тогда Махо обнимала меня покрепче и закрывала мне уши своими мягкими волосами, пока я не засыпала.
            - В чем дело? Скажи мне, Таичи. Я не смогу тебе помочь, если ты не скажешь, - голос у мамы был тихим, но резким, поэтому я все слышала через дверь.
            - Ни в чем.
            - Не может такого быть. Ты снова не спал.
            - Ну и что. Когда дождь перестанет, я выйду погулять.
            Миска с грохотом упала в раковину. И у мамы в голосе появились слезы.
            - Я не могу так больше. Ничего не помогает. Тебе становится только хуже.
            - Маи, пожалуйста.  Я не могу... Не могу тебе сказать.
            - Почему?
            - Потому что ты решишь, что я спятил.
            - Спятил?  Да ты сам сводишь себя с ума. И меня. Все это было ошибкой. И я это знала.
            - Возможно. Этот дом... Даже не знаю.
            Ножки стула царапнули по полу. Похоже, мама села. Её голос смягчился, и мне представилось, что она взяла его за руку.
            - Юки. - Это Махо звала меня. Она стояла на верху лестницы и махала, подзывала к себе. Но мне хотелось услышать, что скажет папа, поэтому я улыбнулась и приложила палец к губам. Махо покачала головой, её волосы закачались и совсем закрыли тот белый кусочек, который был виден.
            - Нет. Идем играть, - позвала она. Но я повернулась к кухонной двери, потому что папа опять заговорил.
            - Я снова кое-что видел.
            - Что, Таичи? Что ты видел?
            Голос у мамы дрожал.
            - Мне снова надо к врачу. Я схожу с ума.
            - Что? Что ты видел? - мама повысила голос, и я почувствовала, что она опять старается не расплакаться.
            - Я... Я пошел ночью в туалет. И она опять была там.
            - Кто, Таичи? Кто?
            - Неподвижно сидела на подоконнике. Я сказал себе, что это мне снится. Остановился, закрыл глаза, и убедился, что не сплю. Вот, посмотри на синяк - я ущипнул себя за руку. Но когда открыл глаза, она никуда не делась. Поэтому я сделал вид, будто её нет. Будто это просто дурной сон. Проигнорировал её. Но когда вышел из туалета, она по-прежнему сидела там. И смотрела на меня. 
            Разговор на кухне затих. Теперь я слышала только шум дождя. Тысячи капелек стучали по окружающим нас дереву, черепице и стеклу.
            - Тебе все приснилось, - сказала мама спустя некоторое время. - Это из-за лекарства, Таичи. Побочный эффект.
            - Нет. Я перестал принимать лекарство.
            - Что?
            - Временно, чтобы проверить, пропадут они  или нет.
            - Они?
            - Юки. Юки. Идем играть. Идем, - шептала Махо у меня за спиной. Она спускалась, беззвучно ступая по ступенькам.
            - Не знаю, - продолжал папа. - Маленькая тварь... С длинными ножками, свисающими с подоконника. А ее лицо, Маи. С тех пор, как я увидел это лицо, я не могу спать.
            - Юки, посмотри, что я нашла. В шкафу. Идем, посмотришь, - позвала сзади Махо и потянулась к моей руке. Я обернулась, чтобы попросить её не шуметь, и тут увидела, что её кукольные глазки все мокрые. И тогда пошла с ней наверх. Потому что я не могу видеть, как она плачет.
            - Что случилось, Махо? Не грусти, пожалуйста.
            Она отвела меня в пустую комнату на втором этаже, в конце коридора, и мы уселись на деревянном полу. Там всегда холодно. А окно только одно. Из-за стекающей по стеклу воды деревья в саду выглядят размытыми. Махо склонила голову. Её волосы спускаются по белой длинной рубашке до самого подола. Мы держались за руки.
            - Почему ты плачешь, Махо?
            - Из-за твоего папы.
            - Он болеет, Махо. Но выздоровеет. Он сам мне сказал.
            Она покачала головой, затем подняла её. Из единственного глаза, который было видно среди волос, текли слезы.
            - Твои мама с папой хотят уехать. А я хочу, чтобы ты не уезжала. Никогда.
            - Я никогда тебя не оставлю, Махо. 
            Теперь грустно стало уже мне, и в горле появился привкус моря.
            Махо принюхалась, прячась за волосами. Дождь очень громко стучал по крыше. И казалось, будто он идет внутри нашей комнаты.
            - Обещаешь? - спросила она.
            - Обещаю, - кивнула я. - Ты моя лучшая подруга, Махо.
            - Твои родители не понимают игрушек.
            - Я знаю.
            - Они просто хотят играть. Твой папа должен спать и не мешать им. Если он узнает обо мне и игрушках, то увезет тебя от нас.
            - Нет. Никогда. - Мы обнялись, и Махо сказала, что любит меня. И что игрушки тоже меня любят. Я поцеловала её мягкие волосы и почувствовала губами, какое холодное у нее ухо.
            На первом этаже открылась и закрылась кухонная дверь. Махо убрала руки и распутала волосы, обвившиеся вокруг моей шеи.
            - Твоя мама ищет тебя. Слезы по-прежнему бежали по её белому лицу.
            Она оказалась права, потому что с лестницы послышались шаги.
            - Юки? - позвала мама. - Юки?
            - Мне нужно идти, - сказала я Махо и встала. - Но быстро вернусь, и тогда мы поиграем.
            Махо не ответила. Она сидела с опущенной головой, поэтому её лица я не видела.

*** 

            - Юки, как ты отнесешься к тому, если я скажу, что мы можем скоро переехать? Вернуться обратно в город? - Мама с улыбкой посмотрела на меня. Она думала, эта новость меня обрадует. Но я ничего не могла с собой поделать, лицо у меня словно вытянулось и потяжелело. Мама сидела рядом со мной на полу в холодной комнате, где нашла меня. Хотя Махо спряталась, я знала, что она сейчас слушает.
            - Разве тебе не хотелось бы этого? - спросила мама. - Снова встретишь всех своих подружек. Пойдешь в ту же самую школу. - Кажется, её удивляло, что я не улыбаюсь. - В чем дело, Юки?
            - Я не хочу.
            Мама нахмурилась.
            - Но ты так расстраивалась, когда мы переехали сюда.
            - Теперь мне тут нравится.
            - Ты же совсем одна. Тебе нужны друзья, милая. Неужели ты не хочешь снова поиграть с Сачи и Хиро?
            Я покачала головой.
            - Я и здесь могу поиграть. Мне нравится.
            - Одной, в таком большом доме? Когда за окном льет как из ведра? Ты глупости говоришь, Юки.
            - А вот и нет.
            - Тебе скоро надоест. Ты даже не можешь выйти во двор и покачаться на качелях.
            - Не хочу во двор.
            Мама уставилась в пол. Её пальцы казались очень тонкими и белыми в местах, где удерживали мои руки. Она шмыгнула носом, пытаясь сдержать слезы. Потом закрыла глаза рукой и шумно сглотнула.
            - Идем отсюда. Здесь грязно.
            Я хотела сказать, что мне тут нравится, но знала, что она рассердится. Поэтому промолчала и пошла за ней к двери. В темном углу я заметила белое лицо Махо - она смотрела, как мы уходим. А наверху, на чердаке, внезапно затопотали маленькие ножки. Мама подняла глаза, а потом быстро вывела меня из комнаты и закрыла дверь.

*** 

            Тем вечером папа дочитал мне сказку и поцеловал меня в лоб. Он так и не побрился, и подбородок у него был колючим. Он подтянул мне одеяло к подбородку.
            - Постарайся сегодня его не скинуть с кровати, Юки. Оно у тебя каждое утро на полу, а ты холодная как лед.
            - Хорошо, папа.
            - Может, завтра дождик прекратится. Сходим на речку.
            - Мне дождик не мешает, папа. Мне нравится играть в доме.
            Папа нахмурился и посмотрел на одеяло, обдумывая мои слова.
            - Иногда в старых домах у маленьких девочек бывают плохие сны. Тебе снятся плохие сны, Юки? Ты поэтому скидываешь одеяло?
            - Нет.
            Он улыбнулся:
            - Это хорошо.
            - А тебе снятся плохие сны, папа?
            - Нет, нет, - ответил он, хотя его глаза говорили обратное. - Просто из-за лекарства мне трудно засыпать. Вот и все.
            - Я не боюсь. Этот дом очень добрый.
            - Почему ты так говоришь?
            - Потому что так и есть. Просто ему хочется завести себе друзей. Он так радуется, что мы здесь.
            Мой папа рассмеялся:
            - Ну а как же дождь? А все эти мыши? Не очень-то радушный прием.
            Я улыбнулась.
            - Здесь нет мышей, папа. Игрушки их не любят. Они их всех съели.
            Папа перестал смеяться. Я увидела, как кадык у него заходил вверх-вниз.
            - Не надо из-за них беспокоиться, папа. Они - мои друзья.
            - Друзья? - Его голос был очень тихим. - Игрушки? Ты их видела? - Таким тихим, что я почти его не слышала.
            Я кивнула и улыбнулась, чтобы успокоить его.
            - Когда все дети уехали, они остались.
            - Где… где ты их видишь?
            - Да везде. Но в основном по ночам. Когда они выходят играть. Обычно они вылазят из камина. - Я показала на темную дыру в углу комнаты. Папа тут же вскочил, обернулся и уставился на камин. Дождь за окном перестал идти, оставив после себя размякший и раскисший мир.

*** 

            На следующее утро папа нашел кое-что в дымоходе у меня в комнате. Он взял швабру и фонарик и принялся шуровать внутри ручкой швабры, сбивая сажу, которая облаком опускалась на пол. Маму это раздражало, но когда она увидела выпавший из дымохода маленький сверточек, притихла.
            - Смотри, - сказал папа, протягивая руку. Находка лежала у него на ладони. Они понесли её на кухню, и я пошла за ними.
            Папа подул на сверток, потом смахнул с него золу кисточкой из-под раковины. Мама расстелила на столе газету. Я встала на стул, и теперь мы все смотрели на штуку, завернутую в грязную ткань. Потом папа попросил маму принести маленькие ножницы из шкатулки для шитья. Когда она вернулась с ними, он аккуратно разрезал высохшую ткань. И извлек из нее крохотную ручку.
            Мама прижала ко рту растопыренные пальцы. Папа просто откинулся на спинку стула и смотрел, будто не хотел прикасаться к находке. Отовсюду доносился шум дождя, стучащего в окна и колотящего по крыше. Таким громким он не был еще никогда. Тогда я встала коленями на стол, мама принялась ругаться.
            - Там могут быть микробы.
            Я подумала, что это - лапка, отрезанная от пожелтевшего куриного бедра. Такие можно увидеть в городе, в витринах ресторанов. Но у нее было пять кривых пальчиков с длинными ногтями. Не успела я до нее дотронуться, как мама завернула её в газету и сунула на самое дно мусорной корзины.
            Но были еще и другие.  В пустой комнате в конце коридора. Папа вытащил из дымохода и принес на кухню еще один сверток. Сперва мама даже не хотела смотреть на крошечную туфельку, пока мы не обнаружили внутри кости ступни. Мама стояла у окна и смотрела на мокрый сад. Ветки с листьями колыхались от тяжелых капель, будто махали дому.
            Туфелька была сделана из розового шелка. Папа развязал ленточки. Вырвалось облачко пыли, и папа вытряхнул на стол крохотную ножку. Услышав стук, мама оглянулась через плечо.
            - Выкинь, Таичи. Не хочу видеть это у себя дома, - сказала она.
            Папа посмотрел на меня и поднял брови. Мы пошли искать дальше. В большую гостиную на первом этаже. Шуруя шваброй в дымоходе, папа сказал, что эти свертки остались от предков.
            - Дом очень старый. И когда его строили, люди прятали во всякие тайники маленькие обереги. Под половицами, в подвалах и дымоходах, чтобы те защищали дом от злых духов.
            - Но почему они такие маленькие? - спросила я. - В туфельке была нога ребенка?
            Он промолчал и продолжил шуровать в дымоходе ручкой швабры. Мой папа был очень умным, но вряд ли у него были ответы на мои вопросы. Те штуки, которые он находил, были как-то связаны с игрушками, это точно. Поэтому я решила спросить Махо, как только её увижу. Она пропала, пока я завтракала, и до сих пор пряталась, потому что папа ходил по всем комнатам и везде совался.
            Следующей находкой был крошечный белый мешочек, завязанный тесемкой и с бурыми пятнами снизу. Но как только папа вытряс из него на кухонный стол твердые черные комочки, он сразу же завернул их в газету, и сунул в мусорную корзину, утрамбовав рукой и ногой.
            - Что это такое? - спросила я.
            - Просто старые камешки, - ответил папа.
            Но они были совсем не похожи на камешки. Они были очень легкие и черные и напомнили мне высушенных соленых рыбок.
            После этого папа прекратил поиски и стал подметать сажу с пола. Мама тем временем залезла у них в спальне на стул и снимала со шкафа чемоданы. А я нигде не могла найти Махо. Она не появлялась весь день. Я проверила везде, во всех наших секретных местах, но не нашла ни ее, ни игрушек. Шептала её имя возле каждой щелочки, но она не откликалась. Но когда я залезла на чердак, то услышала под люком разговор мама с папой.
            - Сердце, - прошептал папа маме. - Крошечное сердце, - успела я расслышать, прежде чем они ушли на первый этаж.

*** 

            Той ночью, забравшись ко мне в постель, Махо обняла меня так крепко, как еще не обнимала. И так плотно укутала меня своими мягкими волосами, что я почти не могла двигаться. Под волосами было так темно, что я ничего не видела и попросила ее отпустить меня. Мне было трудно дышать, но она была в каком-то странном мрачном настроении и просто сжимала меня своими холодными руками, пока я не задремала.
            Дождь за окном перестал, и дом начал поскрипывать, как старый корабль, на котором мы плавали однажды летом. Наконец Махо заговорила. Она сказала, что скучала по мне. Зевая, я спросила насчет туфли, ноги и мешочка с комочками, которые папа нашел в дымоходах.
            - Они принадлежат игрушкам, - ответила Махо. - Твоему папе не стоило брать их вещи. Это было ошибкой. Это не правильно.
            - Но они были старые, грязные и противные, - возразила я.
            - Нет, - настаивала Махо. - Они принадлежат игрушкам. Игрушки положили их туда давным-давно, и родителям нельзя их забирать. Они для игрушек все равно, что счастливые воспоминания. А теперь спи, Юки. Спи.
            Я ничего не поняла. И, думая над ее словами, стала засыпать. Под её волосами было так тепло. Она тихонько пела мне на ухо и терлась холодным носом о щеку, как щенок.
            Я слышала, как в коридоре собираются игрушки. Никогда еще их не было так много. В одно время, в одном месте. Такое происходило впервые. Наверное, был какой-то особый повод. Вроде парада. Когда родители Махо уехали, они тоже проводили парад.
            - Игрушки, - прошептала я в черную шерсть у себя на лице, сползая в глубокую яму сна. - Ты слышишь их?
            Махо не ответила, так что я просто слушала, как игрушки бродят в темноте. Как шаркают своими маленькими ступнями. А их розовые хвостики шелестят по деревянному полу. Как звенят бубенцы на шляпках и кривых пальчиках их крошечных ножек.
            - Тук-тук-тук, - стучали деревянными тросточками старые обезьянки.
            - Чик-чик-чик, - щелкала тонкими, как вязальные спицы ножками какая-то дама.
            - Цок-цок-цок, - цокали копыта черной лошадки с желтыми зубами.
            - Дзынь-дзынь-дзынь, - дзынькали тарелки в руках куколки с острыми пальчиками.
            - Тум-тум-тум, - бил барабан.
            Они все маршировали и маршировали по дому. Все дальше, дальше и дальше по коридору.

*** 

            Меня разбудили крики. Сквозь сон и мягкую тьму, укутавшую мое тело, я услышала чей-то громкий голос. Мне показалось, что это папа. Но когда глаза у меня открылись, в доме было тихо. Я попыталась сесть, но не могла пошевелить ни руками, ни ногами. Перекатываясь с бока на бок, я немного освободилась от волос Махо. Они были везде, со всех сторон.
            - Махо? Махо? - позвала я. - Проснись, Махо.
            Но она лишь сильнее обхватила меня своими тонкими руками. Сдув волосы с губ, я попыталась рукой убрать с глаз длинные пряди. Я ничего не видела. Махо мне не помогала, и я потратила много времени, чтобы размотать шелковые веревки, опутавшие шею и лицо, стряхнуть их с рук, вытащить из щелей между пальцев, чтобы они не цеплялись и не тянули. В конце концов, мне пришлось перевернуться на живот и задом выползать из воронки её черных волос. Она крепко спала и не проснулась, даже когда я стала трясти ее.
            Лишь добравшись до края кровати, я смогла сесть нормально. Все простыни и одеяла опять были на полу. Я слезла и побежала в темный коридор. Направляясь к спальне мамы и папы, я не видела под собой холодных половиц и слышала лишь стук своих босых ног. Дверь в их комнату была открыта. Может, папу снова разбудил плохой сон. Я не стала заходить и просто заглянула внутрь.
            В спальне было очень темно, но там что-то двигалось. Я напрягла глаза и уставилась туда, куда из щелей между занавесками падал тусклый свет. А потом увидела, что шевелится вся кровать.
            - Мама, - позвала я.
            Казалось, мама с папой пытаются сесть и не могут. И простыни вокруг них шуршали. Кто-то стонал, но на голоса родителей это не было похоже. Будто кто-то пытался разговаривать с набитым ртом. И с кровати доносился еще один звук, он становился громче. Чавкающий звук. Словно много-много людей торопливо ели лапшу в токийском кафе.
            Дверь закрылась, и, обернувшись, я увидела Махо. Но поняла, что она там, еще раньше.
            Она смотрела на меня из-за своих волос.
            - Игрушки просто играют, - сказала Махо.
            Она взяла меня за руку и повела обратно к нашей кровати. Я забралась в постель, она вновь опутала меня своими волосами, и мы вместе стали слушать, как игрушки раскладывают свои вещи по тайникам в стенах, там, где им и место.

Срок расплаты

В сумерках, когда  все вокруг погрузилось во мрак, мы молча шли по опустевшей улице с  непроизносимым названием Рю-ду-Су-Льетенан-де-Луатьер. Впереди, за белыми,  крытыми черепицей зданиями на Куай-дю-Канаде бушевало море, и мы знали, что оно  чернеет, хотя не видели его. Эта улица была ближе всего к океану и казалась  более чем пустой. Буквально вымершей.
            Улицы Арроманша  не тронула разруха. Не было разбито ни одного окна. И не все дома были  заброшены. Хотя я не знал наверняка, какие пустуют, а какие по-прежнему  обитаемы. Флаги были сняты. Танки и легкая артиллерия, оставшиеся со Второй  Мировой, ржавели под открытым небом. Кафе и музеи были закрыты. А ветераны,  однажды побывавшие здесь, давно умерли. Какой бы пустынной и мрачной ни была  внутренняя часть города, сжавшаяся и отодвинувшаяся от набережной, здания,  непосредственно выходившие на океан, почему-то казались еще более безжизненными  и обветшалыми, словно понесли поражение.
            Мы  чувствовали, как океан заглатывает водянистый свет, слышали бесконечный шум его  холодных бурных волн и его громкие беспокойные вздохи. Бесчувственная и  вневременная вода тянула нас к берегу, пытаясь завлечь в свою ужасающую орбиту.  Подумать только, когда-то я относился к морю с любовью, его запах и крики птиц  вызывали у меня умиротворение. Теперь, когда нас стирают, нацию за нацией, одна  мысль о его существовании, заставляла меня содрогнуться. В то утро, сразу после  нашего прибытия в Гавр, пока я стоял перед огромным водным пространством, мой  внутренний мир рухнул, превратившись в жалкую пыль. Я почувствовал, что, как и черная  бездна, нависшая над землей, водные глубины стали ближе к суше, чем когда-либо.  Почему-то слишком близко. В Арроманше это ощущение обострилось.
            Сердце  у меня бешено колотилось. От паники перехватило дыхание. Я жадно хватал ртом  холодный воздух. "Небо все ближе. Море все ближе. И меркнет свет".  Когда я сказал это Тоби на улице под названием Рю-ду-Су-Льетенан-де-Луатьер, тот  прохладно и натянуто улыбнулся. Я отчаянно жаждал успокоения, но Тоби был в  восторге от моего дискомфорта.
            Наши  отношения никогда не были сбалансированными. Я развлекал Тоби и решал  практические вопросы, которые были необходимы ему для совершения этих поездок.  Думаю, он только поэтому терпел рядом с собой мое беспокойное присутствие. Из-за  него я чувствовал себя престарелым родственником или слугой, подчинявшимся кому-то,  более молодому и сильному, избалованному и искушенному. Я презирал его.
            -  Классное дерьмо. - Так он отзывался о содержимом маленькой бутылки из  коричневого стекла, которую часто носил в нагрудном кармане своей  водонепроницаемой куртки. Я почти не притрагивался к этому зелью. Ранее в тот  же день, в нашей комнате в гостевом доме я сделал один глоток горького сиропа,  перед тем как в полдень мы начали осмотр Байе. Но Тоби набрал его полный рот, отчего  зубы у него покрылись коричневой пленкой чистого йода. Именно поэтому глаза у  него были по-прежнему стеклянными. И именно поэтому он весь день пролежал на  влажной неподстриженной траве Военного Кладбища возле заброшенного музея-мемориала  битвы за Нормандию, молча уставившись в унылое серое небо. Он был доволен тем,  что лежит среди неухоженных могил пяти тысяч павших солдат, чествовать которых  ни у кого больше не было сил, после всего, столь стремительно произошедшего в  этом мире.
            Тоби  тоже было уже не интересно фиксировать свои впечатления. Говорить о них.  Перенаправлять их мне. Или пытаться их осмыслить. Он был доволен тем, что просто  молча переживал эти эпизоды, снова и снова. Он сказал мне лишь одно: "Но  готовы ли они быть забытыми? Вот в чем вопрос, дорогой мой". И склонив столь  наглым образом павших к появлению, захихикал, как ребенок.
            Такова  была природа моего страха перед вещами, которые я втягивал в себя на пустых прибрежных  улицах Арроманша, все сразу. Мой взгляд был обращен к серым каменным стенам,  граничившим с садами, заросшими сорняками садами, позади некогда величественных  отелей справа от меня. Затем мое внимание переключилась на окна, вставленные в  изъеденный солью кирпич и столетиями обдуваемые влажными ветрами. И в окнах третьего  этажа здания, соседствовавшего с заброшенной церковью, я увидел фигуру.
            Я  остановился и вдохнул так резко, что даже издал короткий вскрик, который тут же  проглотил.
            Я  почувствовал на себе внимательный взгляд фигуры. Она наблюдала за мной, а затем,  в тот момент, когда я посмотрел в ее сторону, внезапно отвернулась. Не исчезла,  а просто повернулась ко мне спиной. Она была облачена в нечто длинное, гладкое  и бледное, что сочеталось тоном с тем белесым светом, которым когда-то, очень  давно, восхищались здешние импрессионисты. На голову фигуры был накинут капюшон, а лицо закрыто обеими руками, чтобы я не видел его выражения.
            -  Господи, - произнес я дрожащим голосом.
            -  Что? - спросил Тоби, глядя на меня и хмурясь с усталым равнодушием.
            Я  сглотнул, не в силах говорить, охваченный холодным параличом кратковременного и  сильного шока.
            Тоби  повернулся и проследил за моим взглядом.
            -  Что? - повторил он.
            Я  указал на окно.
            -  Там.
            Он  пожал плечами, поэтому я встал рядом с ним.
            -  Там! - Я ткнул пальцем в сторону окна, в котором все еще стояла фигура, явив  себя нам и все же умоляя нас не смотреть на нее, чтобы мы не видели ее скорбь.  Это был не траур, а запустение. Я сразу понял это.
            -  На что я смотрю... О, да. Но...
            -  Она отошла. Отвернулась. Закрыла лицо.
            -  Давай сходим, посмотрим, - предложил Тоби и поспешил через улицу к стене сада.
            -  Нет. Нет, - воскликнул я, поразившись его полной нечувствительности. Фигура в  окне требовала соблюдения почтительной дистанции. Чтобы после короткого взгляда  ее оставили в покое. Я понял это инстинктивно. Но Тоби являлся редким нахалом.  По отношению к чувствам других людей он, если честно, был вандалом и  нарушителем. Его непрестанные поиски ощущений, всего эзотерического и  странного, внутренних переживаний, извлеченных на свет, риска и опасности,  тревожили меня в тот момент, на дороге, больше, чем все остальные занятия, за  которыми я наблюдал его в течение всех двадцати трех лет нашего знакомства.
            Но  я не мог рационально объяснить, почему это его беспардонное вторжение  шокировало меня до тошноты. Он не глотал неопознанные таблетки, не терялся  преднамеренно в незнакомых местах, не ходил в поход по труднодоступной  местности без надлежавшего оборудования, не залазил в темные окна, не  провоцировал нестабильных людей пьяным состоянием и грубой речью. Здесь его  вторжение понесет более суровое наказание. Навязываться и вмешиваться было бы  кощунством. Откуда я это знал, не могу объяснить. Достаточно сказать, что это  было место, где множество людей погибло страшной смертью в забытой войне. И как  мы с Тоби видели, там, где столькие закончили свои дни в вихре насилия, они  "пропитали" все вокруг своим желанием остаться. Навсегда вцепились в  то место, где когда-то видели свет. Я предупредил Тоби об этом царстве, которое  можно почувствовать или увидеть мельком, лишь в определенных местах в  определенное время. Но иногда двери этого региона, который, как мне кажется,  является своего рода параллельным небытием, бывают широко распахнуты. Как здесь,  что объясняло мою чрезвычайную нервозность с тех пор, как мы сошли с парома,  каждую неделю заканчивавшего свой маршрут на этом полузаброшенном побережье  Нормандии.
            Конечно,  именно поэтому Тоби захотел приехать сюда со мной в качестве проводника. Он  слышал истории об этом месте. А я был лабрадором для слепца. Я вел его. Помогал  обходить препятствия. Он прошел бы мимо той фигуры в окне, если б я не пережил рядом  с ним тот приступ тревоги. Самый пик моего припадка вызвал извлечение...  чего-то, чего я не знаю.
            -  Статуя, - сказал он. В его голосе звучало разочарование и презрение ко мне,  будто у меня не получилось развлечь его. Затем повеселевшим тоном он добавил: -  Хотя она довольно занятная.
            Я  почувствовал некоторое облегчение от того, что это была всего лишь статуя, но  ненадолго. Это каменное изваяние женщины, разбитой горем, погруженной в себя и  отвернувшейся от мира, закрывающей себе лицо и одновременно сжимающей свой ужас  и отчаяние, заставляло меня сникнуть. Съежиться перед всем, что оно  символизировало в этом мрачном умирающем месте. И я склонил голову и закрыл  глаза при одной мысли о том, с кого скульптор ваял эту фигуру. Или о том, какая  усталая, но неугасающая тоска, вышедшая из-под волн, была вложена в камень. Мне  захотелось снова закричать Тоби, что тысяча восемьсот семь тел, выпотрошенных в  соленом мелководье и между аккуратных изгородей, так и не было найдено. Что мы  должны действовать осторожно и тихо, не поднимать глаза и не повышать голос.  То, что мы потревожили прошлым летом в заброшенных траншеях Вимийского  мемориала, заставило его испачкать себе ботинки собственной рвотой. А я упал в  обморок.
            Но  здесь у Тоби не было таких проблем, такой интерпретации, когда он стоял перед  этими холодными, влажными и в большинстве своем заброшенными зданиями из  вымытого камня, всего в нескольких ярдах от наводящего ужас моря, чьи волны  накатывали на галечный берег и топили свет.
            Море.  Бескрайнее. Бесчувственное. Монотонное. Ужасающее. Уничтожающее, словно  растущая холодная бездна над нами, безразличная к этой голубой песчинке жизни,  на которой мы стояли. Крапинки на крапинке. Море и небо здесь почти  соприкасались. Разве он не чувствовал это? Здесь происходило вымирание.
            Внезапно  разыгравшееся воображение едва не выпустило с шипением свой собственный свет. Я  вонзил ногти в ладони и произнес слова. Заклинание. Повторял эти слова снова и  снова, чтобы вновь обрести собственное "я". Затем, обессилев,  расслабил плечи.
            Тоби  продолжал стоять возле стены и смотреть, очарованный далекой каменной фигурой  за стеклом. В комнате, где находилась фигура, было темно. А затем Тоби заговорил,  без каких-либо эмоций, но от его слов кости у меня заныли от холода, а кожа  покрылась мурашками.
            -  Там есть и другие. Смотри.
            Я  встал рядом с ним возле старой стены. И заглянул в соседний дом. Похожая фигура  в капюшоне стояла одна, отвернувшись от внешнего мира и закрыв себе лицо руками,  словно неподвижный страж, в окне третьего этажа. Третья каменная фигура  заполняла собой боковое окно убогого бетонного здания, стоявшего с другой  стороны от церкви. С его голубой металлической крыши слезла почти вся краска.  Наверное, когда-то это был гараж.
            -  Интересно, зачем они там? - спросил Тоби, и его вопрос прозвучал искренне.
            Для  меня эти фигуры словно запечатывали пустые здания, или помечали их как  непригодные для проживания, или как неспокойные, "пропитанные".  Те статуи обозначали места, где мертвые появлялись более свободно, поскольку  живые освободили им место. Где мертвые "впитались" в вещи и в  пространства.
            -  Давай возвращаться.
            -  Но это же так клево.
            За  время нашего общения бывали случаи, когда мне от всей души хотелось уничтожить  Тоби, физически. Это был очередной такой случай.

            Едва  мы вернулись в нашу комнату в гостевом доме, как Тоби растянулся на кровати,  прямо в куртке и грязных ботинках. Закрыл глаза и через минуту захрапел. Испачканное  его грязной обувью покрывало придется отстирывать сморщенной, пожелтевшей  старухе, владевшей гостевым домом.
            Голод,  сидение рядом с Тоби весь день на холодном кладбище, и недавний эпизод на улице  лишили меня сил. Я тихо подобрался к маленькому столу, на котором мы оставили  остатки ланча, которым перекусывали во время нашего автомобильного путешествия  из Гавра. Открыв пластиковый контейнер, я обнаружил, что Тоби съел, без моего  ведома, последние два сэндвича, пакетик чипсов и шоколадный батончик. Я посмотрел  на поднос с чайником и растворимыми горячими напитками. Ранее я видел там две  упаковки песочного печенья. Их он тоже съел. Полиэтиленовые обертки валялись  возле сломанного телевизора.
            Осознав,  что я скриплю зубами так сильно, что рискую сломать один из них, я разомкнул  челюсть и потер подбородок. Снова посмотрел на лежавшего на кровати Тоби. От  его заполнившего холодный воздух храпа вибрировали стены. Тонкое лицо было  бледным, узкий рот раскрыт. Вьющиеся белые волосы казались неестественно  молодыми для его лица, будто это был старик в девичьем парике. Мне захотелось  сбросить его пинком с кровати и топтать, топтать, топтать его кудрявую башку.
            Вместо  этого я отвернулся. За окном, море и небо были черными, будто за стеклом  кончилась вся жизнь. Внезапно сильный жар ушел из моего тела, оставив головную  боль. Оставался еще чай и кофе в пакетиках, но кипящий чайник мог разбудить  Тоби.
            Я  обругал себя за такую заботливость. Человеческий инстинкт, о котором он ничего  не знал, поскольку никогда не проявлял его за все время нашей долгой дружбы.  Тоби сразу же утолял любой свой импульсивный аппетит, не учитывая чужие  потребности. Он привык брать и хватать. Привык получать все, что ему нужно,  везде и всегда. Считал, что имеет на то право. А его презрение ко мне уже превышало  все разумные пределы. Но теперь я знал точно, что служило причиной его  презрения. Теперь мне все стало понятно. И он стал понятен. И хуже его  откровения насчет его семейного окружения был тот факт, что мы не в силах  изменить свою природу.
            В  темноте я опустил свое истощенное и усталое тело на край своей кровати. Было уже  восемь.
            Я  подумал о том, что он сказал мне в машине в столь бесцеремонной манере, и вспомнил,  как это поразило меня до глубины души. После чего я растерял всякое желание к  общению. Сидевший на пассажирском сиденье Тоби заметил мой шок и просто нацепил  на лицо ухмылку, которая сохранялась у него до конца дня. Я был слишком горд,  чтобы сердиться, и слишком расстроен, чтобы разговаривать. Меня предали, а  предательство вызывает мощную эмоцию, которая отключает большую часть рассудка,  кроме его способности выносить страдание от предательства. По крайней мере, если  его не охватывает ярость. И это не было размолвкой любовников, потому что мы не  были любовниками. Но между нами была такая связь, которая бывает только между  любовниками. Вернее, я осознал, почувствовав холодную струйку пота, вызванную  как страхом, так и стыдом, что то, что мы делили двадцать три года, было  привязанностью пса к своему хозяину. Хозяину, который ставит собственные потребности  выше, чем потребности пса, и который скоро должен бросить доверчивую псину.
            В  той темной и душной комнате гостевого дома на берегу беспокойного моря, я не  мог заставить себя перечислить все те вещи, которые принес в жертву или упустил  за свою жизнь, из-за своей ошибочной привязанности к этому человеку, своему другу.  Но перечень моих претензий появится вовремя. В длинные темные дни, заполнившие  мое существование, время для такого перечня найдется всегда.
            Тоби  скоро вернется в комфортабельный мир, полный возможностей и обещаний, о котором  последние два десятилетия я ничего не знал. Мир, который он сознательно скрывал  от меня, и в который в течение многих лет отступал во время своих загадочных  исчезновений.
            И  это было наше последнее совместное путешествие. Он так и сказал мне без  малейшего угрызения совести, в машине, на французском берегу канала. Когда  через два дня поездка закончится, у меня будет полно времени, чтобы в тишине  предаться размышлениям о потерянном времени и молодости. И воспоминания о Тоби  и его обмане, которые станут для меня еще отвратительнее, всегда будут  сопровождать меня, когда я снова буду погружаться в бесцельное, изнуряющее и  нищенское существование. Он не утверждал этого, но мы оба знали, что это так.
            Что  теперь значили все эти наши сверхъестественные переживания? Наши исследования в  заброшенных уголках Великобритании, стране, которая была отброшена назад к  социальному неравенству правления королевы Виктории, закончились ничем.  Историческая регрессия Британии была настолько стремительной, что застала всех  врасплох. Возможно, что общество вернется еще дальше, к феодализму, а там  недалеко и до нового Средневековья с соответствующим количеством населения. Во  Франции ситуация была еще хуже. Сейчас французы являлись лишь частью населения  собственной страны, и лишь мертвецы из прошедших веков оставались в  большинстве.
            Мы  с Тоби считали себя уникальными и ставили себя выше разлагающегося мира. Но  какая музыка, поэзия, литература, фильмы или произведения искусства появились в  результате нашего эзотерического сотрудничества? Что произвели наши  исследования физической географии в умирающем мире? Те креативные проекты,  которые мы планировали и постоянно обсуждали в течение долгих часов в пустующих  домах и мрачных квартирах, где вместе жили, вместе курили "травку", и  куда вместе сбегали из павшего мира, сводились к употреблению наркотиков и  постоянному глазению в пустоту. Мы стали опустившимися и безнадежными, как и  большинство из того, что осталось от мира.
            Я  думал о тех непонятных каменных фигурах в городе, с отвернутыми лицами. Без  Тоби я разделю их судьбу. Холодный, как каменное изваяние, установленное в  изоляции. Парализованный от отчаяния, и ждущий, когда тьма, наконец, окутает  все вокруг.
            Но  если я буду слишком сильно протестовать из-за того, что Тоби меня бросает, он  просто пожмет плечами, ухмыльнется и скажет, что я "драматизирую". А  затем уйдет в мир комфорта, бледной женской плоти, просторных теплых комнат, и  богатства, которое вызовет у него беспокойство лишь в связи с возможной  необходимостью делиться с кем-либо. А я останусь позади, в месте, вроде этого.  В мертвом пространстве. О моем существовании за пределами того крошечного  мрачного уголка, который я занимаю, он будет упоминать лишь словами:  "Когда-то я знал одного парня..." Это будет моей эпитафией, коротким  анекдотом, растворившимся в благоуханиях какой-нибудь шумной вечеринки в  Париже, Южном Кенсингтоне, или Эдинбурге, где привилегированные поздравляют  себя с тем, что все еще пользуются привилегиями, несмотря на все произошедшее в  мире.
            Для  меня и для всех, кого использовал он и ему подобные, было бы лучше, если б я  задушил его прямо там, в гостевом доме. Одной из пахнущих плесенью подушек,  пока он лежал и храпел, словно какой-то насытившийся король на выцветшем, вышитом  "фитильками" покрывале. Я должен был положить подушку на его тонкое  остроконечное лицо и давить, пока жизнь не уйдет из него.
            Но  вместо праведного убийства я покинул неосвещенную комнату. Оставив занавески  открытыми для той безграничной тьмы, перед которой мое доверие и надежды  становились еще более глупыми и жалкими. Спустившись вниз, я вышел из  безмолвного дома в холодную ночь, наполненную ревом океана.
            Где-то  в этом темном городе еще должны подавать еду. Возможно, от горячей пищи мне  станет лучше. Но Тоби я ничего не принесу. Утолю лишь собственный голод. Или я должен  был подождать, когда он выйдет из наркотического ступора, а затем найти ему  еду, как делал всегда? А еще за свой счет, как он и ожидал? Тоби считал, что  имеет на то полное право. Такова была суть наших отношений. А то, что одна  группа людей может сделать для другой, представлялось основой цивилизации,  теперь, когда все иллюзии справедливости были потоплены. Теперь, когда почти весь  мир лежал в руинах. Вероятно, жадность была основой основ нашего вида.
            Я  шел по Куай-дю-Канада и старался не смотреть на великое молящее море, охваченное  своим идиотским волнением. Мне не хотелось быть затянутым в те черные бурные  воды. Слева от меня простирался длинный ряд пустых отелей и баров с  неосвещенными окнами. Многие были закрыты изнутри, с помощью одеял, прибитых к  рамам или старых газет, приклеенных скотчем к стеклу.
            Прежде  чем я повернул в сторону от моря, я увидел в окне еще одну фигуру. Она стояла в  глубине комнаты, но в рассеянном свете от одного из последних уличных фонарей, и  по-прежнему показывала черному океану свою каменную голову, закрытую капюшоном,  с зажатым белыми пальцами лицом.
            Я  прошел по Рю-ду-Мезере и Рут-де-Рй. Здесь тоже все было заперто, закрыто  ставнями и заброшено. Но в слабом желтом свете от ламп и от случайного освещенного  окна над улицей я замечал другие каменные статуи. Они стояли в отдаленном мраке  пустых сувенирных лавок, или жались от отчаяния за грязными витринами  разорившихся агентств недвижимости, магазинов одежды и кафе. Каждая из фигур  заставляла меня вздрагивать, и я старался не задерживать на них взгляд, из  боязни, что мое нездоровое любопытство заведет меня в пустую лавку, где я буду  стоять, охваченный ужасом, в темноте и пыли, рядом с ними, среди рассыпанных рекламных  листовок давно закрытых пиццерий.
            Я  прошел по более широкой улице Рю-Мари-Роз-Тонар и не увидел ни души. Рестораны  закрылись ставнями от безразличия, длившегося так долго, что их рекламные щиты  и вывески успели выцвести. Экипажи давно и бесследно исчезли. Бродящие туристы  стали лишь отголоском воспоминаний о далекой эпохе, когда в выходные мало кто  отдыхал. С моря пришла тьма, и проникла туда, где раньше было место лишь  людскому кривлянию.
            По  обеим сторонам Канала остатки нас теперь стекались в сереющие города за  благотворительной помощью, раздаваемой с кузовов грузовиков. Либо мы изо дня в  день стояли в длинных очередях, влекомые обещанием чего-то цветастого. Во Франции  тоже закрывались целые деревни и города. Словно лампочки на некой гигантской  электросети, гаснущие по пути Великого Отступления в сторону Парижа, и оставляющие  остальную часть страны в темноте. Береговая линия была уже полностью черной,  будто море вылилось через край. Густое, соленое и токсичное.
            Но  в заброшенных местах открывались другие регионы, либо они всегда были открыты, но  не замечались из-за своей неуместности. Без суеты, шума, автомобильного  движения и электричества, под луной распускались странные цветы, а любопытные  двери и окна оставлялись беспечно раскрытыми. В этих проявившихся пространствах  не было жизни. Лишь безмолвный взгляд того, что навеки "впиталось"  в эти места. Но это никак не омрачало восхищение Тоби такими вещами. До сего  момента, потому что он прощался со всем этим. Прощался с местами, где живые  уступали по численности мертвым.
            Я  повернул обратно к морю. Ближе к береговой части Арроманша я нашел открытый  ресторан. И стал изучать его пожелтевшее меню, сквозь коричневое стекло, в  животе при этом у меня урчало. Широкие окна были тонированы, чтобы защитить  посетителей от жары. Много лет назад кто-то счел это хорошей идеей. Возможно, в  70-ых. Этому городу, казалось, были неведомы короткие пики процветания, то и  дело случавшиеся со времен упадка. Как и везде, люди уезжали, когда исчезали  туристы, закрывались заводы, зарастали поля, и пропадала работа.
            Я  больше уделял внимания ценам, чем блюдам в ресторанном меню. Самолюбие  заставило меня между делом выудить из кармана монеты и пересчитать их. Я знал  точно, сколько при мне денег. Наряду с хрустящей заветной купюрой в десять  евро, с которой я не мог расстаться, это была моя последняя наличность: три  евро и тридцать четыре цента. У меня было тридцать два цента, но недалеко от  кладбища я нашел две позеленевших одноцентовых монеты и отполировал их до  пригодного состояния, пока Тоби таращился на небо, расположившись среди бурьяна  и надгробий. Моя половина платы за проживание в гостевом доме, в виде пяти  евро, была погребена на дне моего рюкзака. Та "пятерка" все равно,  что пропала для меня, поскольку скоро станет собственностью желтолицей старухи.
            В  тот вечер мне не светило никакого нежного стейка или бургиньона (традиционное  фр. блюдо из тушеной говядины - прим. пер.). Разве что "супчик  дня" и чашка кофе. Когда я вернусь в Вулвергемптон, остатки денег придется  распределить на две недели, до следующей выплаты пособия. При мысли об этом у  меня закружилась голова. Пришлось даже ненадолго прислониться к оконному стеклу  ресторана, чтобы не упасть. В ресторане я заметил курчавую голову посетителя,  склонившегося над столом с едой.
            В  ресторане было тепло. Коричневого цвета стены были обшарпанными и облезлыми.  Казенная мебель. Жесткий ковер. За прилавком со стеклянной перегородкой и  пустыми галогенными конфорками, я не увидел никого из персонала. Несмотря на  множество столов, там находился только один посетитель. Похоже, какой-то старик  в плохом парике и платье для беременных, поедающий суп. Я отвернулся от него.  Рядом с его столиком было кресло-коляска и полиэтиленовый пакет из  супермаркета, набитый детскими книжками.
            Пройдя  вдоль широкого прилавка, я заглянул через него и пробормотал  "Здрасьте" в сторону предположительно находившейся за дверью кухни.  Никто не появился.
            Я  сел за столик у окна. Сквозь него ничего не было видно, кроме каких-то  расплывчатых зданий и уличного фонаря, похожего на странный шар. Я по-прежнему  слышал шум моря. Мне казалось, что оно сейчас черное, как нефть, и поднимается снаружи  по стеклу ресторана.
            Наконец,  с темной кухни, шаркая, появилась тощая старуха с мужской стрижкой, и  приблизилась, ни разу не взглянув на меня. Она бросила на столик передо мной  меню в тяжелом переплете, затем ретировалась за прилавок, где занялась своими  делами. Я почувствовал себя неловко в своем неподобающем наряде. Я не мылся уже  три, нет, четыре... нет, минимум, пять дней. Тело под одеждой стало заскорузлым  от грязи и дурно пахло. Сдуру я даже позавидовал инвалиду в ужасном цветочном  платье для беременных. Оно, хотя бы, было чистым. С чего я взял, что я могу  войти сюда и есть?
            Я  поднял обшитое искусственной кожей меню, которое было размером с альбом для  марок, с кисточкой вместо закладки. Я испытывал к себе горячее отвращение, от  того, что нарушил баланс и беззаботность. Будто для меня, неряхи в грязных матерчатых  ботиках, есть во французских ресторанах было в порядке вещей. Я выглядел  нелепо.
            Сложив  стоимость супа со стоимостью кофе, я снова пересчитал в голове свою наличность,  чтобы убедиться, что мне их хватит.
            Официантка  вернулась. Она поняла, что я - англичанин. Кто еще нанесет сюда визит, теперь,  когда американцы не покидали пределов своей страны, оставаясь со своими  собственными мертвецами? Она скорее пролаяла, чем произнесла:
            -  Стейка нет. Тушеного мяса нет. Только пелотрета (камбала европейская - прим.  пер.) и картофельная запеканка.
            -  Суп?
            Она  кивнула.
            -  Суп. И попить. Я буду... чашку кофе. Белого. С сахаром.
            Она  выхватила меню у меня из рук.
            -  Суп с хлебом? - спросил я, пытаясь не выдать голосом отчаяние.
            -  За отдельную плату.
            -  Сколько?
            -  Сорок центов.
            -  Отлично. Спасибо.
            Я  поблагодарил ее, когда она уже удалялась от столика. И беспокоился, что она не  приняла мой заказ на хлеб. Мне казалось, что я умру без хлеба. Я съел только  два сэндвича в одиннадцать часов, оставив чипсы и шоколад, которые Тоби съел  позже.
            Но  суп, по-моему, суп был лучшим из того, что я когда-либо ел, и порция была  большой. Я макнул в него два кусочка белого хлеба, а затем засунул их в рот. Закончив  есть, откинулся на спинку стула и стал потягивать кофе. Чувствуя себя щедрым и  открытым, человеком мира, я задумался о чаевых.
            И  ушел из ресторана, не оставив их. На еду ушла большая часть денег, и я начислил  штрафные очки за грубоватое обслуживание. Мысли о деньгах испортили вторую  половину кофе, которую я проглотил, даже не заметив этого. Я покинул свою  комнату в Вулвергемптоне накануне утром, имея сорок евро за душой, но после  трат на паром, бензин, гостевой дом, суп и ланч, у меня осталось всего десять  евро на две недели. Ужасная перспектива, но я делал так уже много раз, в  течение многих лет, тщательно избегая материалистичного образа жизни, как и  Тоби. "Поскольку, какой сейчас в этом смысл?" - что-то вроде этого он  всегда утверждал.
            Сгорбившись,  я поплелся обратно к нашему жилью. Я опустил голову, чтобы не видеть каменные  фигуры и не глазеть инстинктивно на море. Я чувствовал, что оно хотело вызвать  у меня потрясение, граничащее с ужасом.
            На  меня вновь нахлынула обида из-за того, что я заплатил за наш ланч. Это не был  обычный наплыв мыслей. Тратя на Тоби то малое, что у меня было, я неизбежно  приходил к внутреннему дискурсу о несправедливом распределении наших  ограниченных ресурсов. Но учитывая то, что недавно рассказал мне Тоби, о том,  что его отец руководит крупным предприятием и его родители купили своему сыну  большую квартиру в Лондоне, в Южном Кенсингтоне, где он будет жить, работая на кремационную  империю отца, разве мне было нецелесообразно поднять вопрос о половине  стоимости нашего ланча?
            Эти  рассуждения вскоре заставили меня задыхаться и хлопать по каменным стенам, мимо  которых я возвращался в гостевой дом. Я даже остановился и воскликнул:  "Господи Иисусе!" в черное, совершенно безликое небо. На меня  нахлынули конкретные воспоминания и его фразы о наших отношениях. Единственным  результатом таких размышлений стало шокирующее ощущение предательства.
            За  те двадцать три года, что я знал Тоби, он всегда изображал из себя бедняка. Я  вспомнил, как он постоянно жил в моих унылых квартирах и комнатах, не платя при  этом за аренду. Всегда утверждал, что у него нет домашнего адреса. Он вполне  преуспел в своем нематериалистическом образе жизни, ночуя на диванах и на полу  у "друзей". А иногда даже в палатке на безлюдных пляжах или парках. И  я восхищался им за это. Даже рассказывал о его подвигах всем желающим в длинных  очередях за пособием. Что привлекало меня в Тоби в первую очередь, так это его  спокойствие, уверенность, непоколебимость, презрение к деньгам. И теперь я  знал, как поддерживалось такое поведение.
            В  те дни, когда я еще мог найти работу, сколько вакансий я потерял из-за его  настойчивого требования бросить все и отправиться с ним в новое путешествие?  Путешествия, которые неизбежно финансировались мною. И в то время, когда для  людей образованных, но малоквалифицированных была хоть какая-то работа, как  часто я отказывался от предложений, ссылаясь на мнимую болезнь, поскольку в  моей жизни появлялся Тоби и объявлял о каком-нибудь новом приключении? А как  насчет его странного и необъяснимого золотистого загара, который не получить  под британским солнцем? Он появлялся в результате отдыха, который, как он  утверждал, устраивали богатые друзья, либо просто "друзья друзей". Он  вполне мог загорать на палубах яхт своих "друзей", пока я в  благотворительной аптеке выдавал матерям-одиночкам коробки с сухим молоком.
            Тоби  ни разу не пригласил меня в дом своих родителей. Я имею в виду дом в Саффолке,  а не в Испании. На самом деле, Тоби всегда отзывался о своих родителях, как о  тиранах и агрессорах, и утверждал, что никак не контактирует с ними. За все те  годы, что я знал его, он практически прикидывался сиротой, чтобы вызвать у меня  сочувствие. И это была ложь. Все было ложью. Он был лжецом. Фальшивый насквозь,  при этом утверждавший, что живя в безденежье, посвятил себя поискам чего-то  по-настоящему странного. Он был иждивенцем, и двадцать три года жил за мой  счет.
            Лжец.  Лжец. Лжец.
            Добежав  до воды, я упал на холодный мокрый песок и впился в него руками. Я содрогался  от ярости настолько мощной, что стал чернее того жуткого моря.
            А  еще он женился. Женился. Как такое вообще возможно? В нашей жизни не было  женщин.

            Я  вошел в нашу комнату, немного успокоившись, но все еще был нацелен на конфликт.  Я заберу что-нибудь из имущества Тоби. Я решил это, пока рыдал на пляжных  камнях, за тысячу лет стертых волнами в пыль. Будет правильно, если Тоби начнет  теперь обеспечивать меня. Вернет долг, так сказать. Еще я испытывал триумф  из-за того, что поел, пока он спал. Но Тоби просто сказал: "Я не голоден",  когда я спросил его "Что собираешься делать с едой?". Так что моя  маленькая победа рухнула.
            Я  обнаружил его сидящим на кровати и курящим "косяк", запах которого  учуял еще на первом этаже. Он нашел у меня в рюкзаке пакетик, где было  "травки" на два "косяка", которыми мы должны были  насладиться во время нашего визита в Нормандию. Пакетик был пуст. Всю  "травку" он завернул в один "косяк", для себя. Его красные  глаза были полузакрыты.
            -  Я хочу посмотреть артиллерийские батареи в Лонг-сюр-Мер.
            -  Что? Сейчас?
            Он  кивнул.
            -  Это единственные оставшиеся от "Атлантического вала" нацистов орудия.
            Я  не хотел, чтобы какая-то нетрезвая ночная экскурсия отвлекла нас от того, что  нам необходимо было обсудить.
            -  Но там кромешная тьма.
            -  И что? - произнес он с такой иронией в голосе, что я заморгал и сглотнул.
            Он  посмотрел на кончик "косяка", превратившегося уже в окурок.
            -  А еще там есть укрепленный наблюдательный пункт. Из взрывоустойчивого бетона.  Из тех орудий они могли поражать цели на расстоянии двадцати километров.
            Почему  он раньше об этом не упоминал? Это было очень характерно для его эгоистичной  натуры. Планировать посещение чего-либо, но не делиться со мной своими планами  заблаговременно.
            -  Там все разрушено или заперто, - сказал я. Но предполагать что-либо было  бессмысленно, поскольку эти самые факты лишь усилили бы желание Тоби увидеть  артиллерийские батареи.
            Он  посмотрел на меня и нахмурился.
            -  Разве не в этом весь смысл путешествия?
            От  гнева у меня перехватило дыхание, в ушах зашумело.
            -  И тот факт, что там кромешная тьма, - сказал он, - делает все еще более  стоящим. И сейчас я обдолбанный в хлам, поэтому хочу побывать там, пока не  протрезвел.
            Зубы  у него были коричневыми и блестящими, так что, похоже, он еще и прикладывался к  бутылке, которую носил в куртке. Значит, мне придется осматривать все на  трезвую голову? Похоже, что так, раз он употребил все наркотики.
            Он  поднялся с кровати.
            -  Идешь? - спросил он с таким усталым равнодушием, будто ему было действительно  все равно, пойду ли я с ним.
            -  Боже, как же все изменилось.
            -  Что? Что ты сказал?
            Я  сглотнул. Сложно было собраться с мыслями, потому что я был очень зол,  расстроен и чувствовал себя отвергнутым. Я боялся, что если раскрою рот, то  расплачусь.
            Он  пожал плечами и направился к двери, перешагнув через мой раскрытый и брошенный  рюкзак. Тот лежал на полу у моей кровати, где Тоби оставил его, порывшись и  найдя наркотики.

            Мы  ехали к скалам в тишине. Он попросил меня остановиться возле старой тропы, ведущей  наверх. Захотел подняться к орудиям с моря, в темноте, как американские  рейнджеры в Пуэнт-дю-Ок в 1944 году.
            -  Ни за что, - сказал я.
            Но  выйдя из машины, я послушно последовал за ним по тропе к берегу, откуда он  двинулся к площадке под артиллерийскими батареями. Я плелся за ним по хрустящей  гальке, а затем по каким-то сырым камням к подножию крутой, поросшей травой  скалы, на которую можно было подняться, лишь карабкаясь на четвереньках. Знак,  висящий на заборе, запрещал доступ и предупреждал об обвалах. Местами,  обращенный к морю склон холма представлял собой утес, обрывавшийся в яростные  волны, которые разбивались о черные камни. Но должен ли я был следовать наверх  за Тоби и слабым светом его фонарика? Было слишком опасно.
            -  Ни за что, Тоби.
            Без  какого-либо совета или слова поддержки он встал на четвереньки и пополз.  Какое-то время я колебался, затем двинулся вслед за звуками впереди меня. Через  несколько минут я остановился и крикнул Тоби, чтобы тот сбавил темп и направил  на меня фонарик. Он выключил фонарик и рассмеялся. Но я забрался слишком  высоко, чтобы спускаться в темноте обратно, и Тоби знал это. Он вынуждал меня  лезть за ним, я уже едва не плакал от страха.
            Никакого  ориентира у меня не было Его красная водонепроницаемая куртка и светлые  курчавые волосы были поглощены ночной темнотой. Я едва видел свои руки,  хватавшиеся за скользкую траву на почти вертикальном холме. В какой-то момент я  снова решил вернуться, но склон был таким крутым, что если б я поскользнулся,  то непременно рухнул в царящую внизу тьму. Спускаться тем же путем было  невозможно. Задыхаясь, я вновь стал умолять Тоби остановиться, но тот не  ответил. Судя по звукам, он только ускорил темп, поднимаясь все выше. Проглотив  панику, готовую обернуться истерикой, я тоже пополз вверх, только медленно. 
            За  спиной и над головой у меня простиралась жуткая черная вселенная из  разреженного холодного воздуха. Казалось, она затягивала меня в себя. Под  напором холодного ветра я приник к поросшему травой склону, словно какое-то  насекомое. Под нами, далеко внизу раздавался грохот волн, бьющихся об сушу. Я  будто карабкался в небо. Словно проник сквозь саму атмосферу и вышел в глубокий  морозный космос. На вершине не было огней. Лишь осколок луны. И никаких звезд.
            Мне  потребовалось больше часа, чтобы затащить свое трясущееся тело наверх.  Достигнув вершины, я ничего не соображал из-за головокружения и агорафобии.  Мышцы от усталости, казалось, превратились в теплую воду.
            Проковыляв  через кустарник, я преодолел проволочный забор, и наконец, к своему большому  счастью, оказался на ровной поверхности, скрытой длинной травой. И в ней я  наткнулся на заброшенный наблюдательный пункт. Он походил на безликий мавзолей,  с тонкой щелью спереди, сквозь которую смотрели мертвые. Я позвал Тоби, но не  получил ответа.
            Мне  потребовалось еще двадцать минут, чтобы отыскать его в темноте.
            -  Ты можешь не орать? - спросил он в какой-то момент, откуда-то слева.
            Прищурившись,  я всмотрелся в чернильную, всепоглощающую пустоту вершины и двинулся на звук  его голоса. К этому времени, дыхание у меня перехватило от рвущихся наружу  рыданий, а страх перед предстоящим спуском готов был парализовать меня. И  что-то ужасное было там с нами. На этот раз не человек и не призрак, а нечто бесформенное  и бесконечное. Я почувствовал, что могу просто упасть вверх, в небо, где должны  были быть звезды. Раньше в такую ночь терпели крушение корабли. В ней не было  ни дна, не горизонта, ни стен, ни потолка. Эта ночь была бескрайней пустотой.  Это не паранойя сделала мой подъем невыносимым. Это была оправданная  осторожность при восхождении на край света.
            В  том месте, где забор был сломан, Тоби стоял над обрывом, лицом к морю, и  смотрел вверх.
            -  Чувствуешь это? - спросил он.
            -  Более чем, - воскликнул я, упав лицом вниз и вцепившись руками в длинную траву.  Меня охватило страшное ощущение, что мои ноги отрываются от земли и поднимаются  в холодную черную бесконечность, и я закричал.
            -  Да что с тобой такое? - рявкнул он. - Ты все разрушаешь.
            Какая  бы чернота не пыталась стереть с лица земли мое присутствие, само мое  существование, на той вершине, куда мы забрались, она вскоре ушла из моего  слабеющего разума. Я почувствовал, будто с моей больной головы сорвали узкую  шляпу. И в этом лишенном света воздухе меня охватила дикая и жаркая ярость.
            Я  встал. И двинулся прямо на него.
            -  Разрушаешь, - смог лишь процедить я сквозь зубы. А затем Тоби внезапно оказался  в поле моего зрения, когда развернулся, стоя на самом краю обрыва. Он  действительно злился на меня.
            Я  ударил обеими руками его в грудь. Со всей силы. Полностью разогнув локти.
            И  Тоби упал назад, а затем резко взмыл вверх.
            Раздался  шелест его нейлоновых рукавов, когда его руки завращались в воздухе. В боковом  свете его фонарика рот у него раскрылся, глаза за нелепыми маленькими очками  расширились. А затем шок и страх Тоби ускользнули от меня. Его тело поднималось  все выше и выше, словно бумажный змей, внезапно подхваченный вертикальным  потоком воздуха. Куртка трепетала на ветру.
            А  потом я услышал, как он камнем рухнул во тьму.
            Какое-то  время я стоял неподвижно и вслушивался в тишину, отчего начал чувствовать себя  нелепо. Пока далеко внизу не раздался слабый хлопок, когда его тело ударилось о  камни и, несомненно, развалилось на части. Больше от Тоби я никаких звуков не  услышал.
            Тишина  словно сгустилась вокруг меня. Откуда-то снизу доносился лишь шелест  накатывавших и отступавших океанских волн.
            Я  с благоговением посмотрел на небо. К тому же, смотреть по-прежнему было не на  что. И лишенный света купол вселенной был не только ближе к поверхности земли,  чем когда-либо, сейчас он касался ее.
            Я  опустил голову, сжал лицо руками. И обращаясь во тьму, стал выкрикивать слова,  высеченные на мемориале для солдат Содружества:
            -  Мы, некогда завоеванные Вильгельмом, сейчас освободили родину Завоевателя.

            После  инцидента на вершине холма, я нашел окольную тропу, ведущую вниз, к машине. И  вернулся в город, название которого никогда больше не буду произносить, и не  допущу его упоминания в моем присутствии.
            В  нашей комнате я заглянул в потрепанный рюкзак Тоби и обнаружил больше, чем то,  на что мог рассчитывать. В его адресной книге содержались подробности его  богатой жизни, о которой я не имел понятия. Все страницы были заполнены  именами, телефонными номерами и электронными адресами. Я буду хранить ее, как  сокровище. Теперь у меня в руках его тайный мир. Его секреты стали моими, и я  буду изучать их, когда захочу, и если захочу.
            В  его сумочке с туалетными принадлежностями я нашел деньги и наркотики. У него  была унция "травки" в пакетике и немного таблеток. В пухлом  водонепроницаемом кошельке обнаружилось более пяти сотен евро. Карманные деньги  Тоби, но у меня несколько лет даже на проживание столько не было. Я рассовал по  карманам наличность, наркотики, его айпод и маленькую "умную"  фотокамеру. Потом задумался, нет ли на ней снимков его невесты. Если так, то  буду потом на них мастурбировать.
            Остальные  вещи я затолкал в его рюкзак, затем засунул его пожитки в переполненный  мусорный контейнер на углу заброшенной стройплощадки на окраине города. Я  покинул гостевой дом еще до рассвета, оставив на стойке у входа десять евро, и  положив сверху ключи от комнаты. Выехав из города, я направился к Дюнкерку,  чтобы в полночь попасть на обратный паром. Влажными салфетками, которые были у Тоби  в туалетной сумке, я протер все его вещи, к которым прикасался, после чего  выбросил их.
Три  недели спустя я позвонил родителям Тоби и поинтересовался насчет него. Трубку  взяла мать. Голос у нее звучал очень высокомерно.
            -  Его нет, - заявила она, - Пустился в очередную свою авантюру. Кто его  спрашивает?
            Несмотря  на тот факт, что я убил ее сына, я назвал ей свое настоящее имя. В телефонной  будке я едва не упал в обморок от волнения.
            Она  никогда обо мне не слышала.
            И  он явно никогда не упоминал при матери мое имя за все те двадцать три года нашего  знакомства. И снова Тоби сумел испортить небольшой момент триумфа. Он был в  своем репертуаре.
            Но  самым странным является то, что даже сейчас, задумываясь об убийстве, я не  испытываю никаких угрызений совести. Я полагаю, приговор, вынесенный Тоби,  соответствовал его преступлениям. Хотя их следы не обнаружит ни одна система  уголовного правосудия. И все же ущерб от его преступлений существенно испортил  жизнь. Мою жизнь. Его смерть от моих рук заставила меня ощутить себя  обновленным, пробужденным и бодрствующим, если в этом есть какой-то смысл. Я  чувствовал, что какой-то маленький акт справедливости, наконец, свершился в этом  несправедливом мире, погубившем миллиарды людей. Даже чувствовал себя  удовлетворенным. И самое безумное, что, заплати Тоби за тот наш последний ланч,  он был бы все еще жив.

Флорри

Фрэнк помнил, как мать когда-то говорила, что "дома источают флюиды", и что она может "чувствовать в них всякое". Тогда он был еще мальчишкой, и его семья ездила по выставленным на продажу домам вместе с агентом по недвижимости. Этот случай засел у него в памяти только потому, что его мать была встревожена одним домом, который они осматривали, и из которого в спешке вернулись к машине. Будучи взрослым, он помнил из этого конкретного дома лишь репродукцию с изображением синеликого Христа, в позолоченной раме, висевшую на стене грязной гостиной. Единственную картину в доме. А еще, что постели были неубраны, что тоже шокировало его мать. Его отец никогда не противоречил матери в отдельных вопросах парапсихического характера. Но и разглагольствований на эти темы он не поощрял. "Здесь произошло что-то ужасное" - сказала мать напоследок, как только захлопнулись двери машины. И больше никогда не упоминала про этот дом. Но Фрэнк был озадачен несоответствием синей кожи Христа и домом, принадлежавшим христианам, который так напугал его мать, хотя должен был произвести совершенно противоположный эффект.
            Фрэнк развлекался тем, что пытался предугадать, что ей подскажет интуиция насчет первого дома, во владение которым он вступил. А вот, что его отец скажет о 120-процентном кредите, который он оформил для покупки двуспального террасного дома, он уже знал. Но как только дом будет отремонтирован, он примет их в "своем гнезде". Последние десять лет он жил то с родителями, то по съемным квартирам, и теперь у него будет свой собственный дом.
            Узкий фасад обшарпанного кирпичного дома выходил на унылую узкую улочку, вдоль которой теснились похожие друг на друга дома, и на которой с трудом разминулись бы две машины. Но последний поворот йельского ключа перенес его из пасмурного дождливого дня в темную прихожую, где воздух был спертым и теплым. Запах старой обивки, переваренной цветной капусты и цветочных духов облаком опустился на него.
            Он заверил себя, что скоро его дом будет источать запахи его мира. Единственного профессионала, который немного разбирается в тайской кухне, любит развлечения и пользуется туалетными принадлежностями "Хьюго Босс". Как только он избавится от старых ковров и обоев, и вообще "вышвырнет все дерьмо", как с явным наслаждением заметил его лучший друг Маркус, дом быстро потеряет зловоние чужого времени, возраста и пола.
            Окутанный тусклым светом, проникающим сквозь окна цокольного этажа, грязных от пыли и серебристой паутины, он быстро осознал, что произошла ошибка и что дом не был освобожден от мебели прежнего владельца. Будто он перепутал даты переезда, и продавец еще не успел съехать. "Чисто семидесятые, Нэн", - с ухмылкой заметил Маркус в тот вечер, когда пришел помочь Фрэнку выбрать между этим домом и бывшей церковной собственностью в Уэоли Касл, которая больше нуждалась в авиаударе, чем в покупателе-новичке.
            Из бакелитовой панели на стене гостиной торчал массивный выключатель, такого же цвета, как и плинтуса, кухонные шкафы и фурнитура. До 50-ых годов бакелит использовался для производства протезов. Выключатель не поддавался, но когда Фрэнк с силой надавил, пластмассовый абажур, висящий на потолке и раскрашенный в цвета банки с фруктовым коктейлем, испустил лишь грязное свечение.
            Фрэнк уставился на захламленную комнату, и на него накатили такое отвращение и раздражение, что ему захотелось в ней все разгромить. Сервант из розового дерева. Газовый камин с пластмассовыми углями и спрятанными лампочками, которые горели в очаге. Древний телевизор в деревянном корпусе, маленький экран которого был выпуклым, как линзы дешевых очков. Стеганый диван, потертый и выцветший. Некогда элегантный, а теперь обвисший и напоминавший поношенную велюровую перчатку, спавшую с руки великана. Вся эта мебель и техника оскорбляли вкус Фрэнка, и вызывали у него уныние. Хотя он был рад, что родился в середине семидесятых, и ему осталось не долго ждать, когда стили кардинально изменятся, и в следующем десятилетии эти вещи будут выглядеть современно.
            Напольный красный ковер с вьющимися зелеными листьями вызвал у него ассоциации с языками хамелеонов, лижущих огонь. Фрэнк посмотрел на узор, и этот рисунок захватил все его внимание. Ковер впитывал большую часть тусклого электрического света и вытягивал из Фрэнка остатки оптимизма.
            Из пыльного сумрака гостиной на него навалилось какое-то странное отрезвление, будто он только что сделал неуместное замечание в приличном обществе.
            Фрэнк протянул руку и потрогал стену, не совсем понимая, зачем ему это потребовалось. Бумага обоев была старой и ворсистой на ощупь, рисунок лозы был уже не сиреневым на кремовом фоне, а сепией на пергаменте. Теплота и запах комнаты словно усилились вокруг него, в купе со странным чувством вины.
            Его мысли тотчас же потяжелели от раскаяния, будто он был вынужден наблюдать дополнительные страдания, которые его злобные мысли насчет декора причинили кому-то уже напуганному и... обиженному. Он даже испытал желание вслух извиниться перед комнатой.
            Только звук грузовика перевозчиков, дающего задний ход и сигналящего, вырвал Фрэнка из необъяснимого чувства стыда. Неприятные ощущения прошли, и он снова окинул взглядом комнату.
            С чего же начать?  Прежде чем отдирать прибитый к полу ковер, нужно убрать мебель. Всю.
            Он потянулся к телефону. Значит, что тот ужасный обеденный стол "Формика" с выдвижными досками по-прежнему загромождает вторую комнату первого этажа, вместе с жуткими стегаными креслами. Он проверил и убедился, что вся мебель продавца осталась на месте.
            - Твою ж мать! - прошептал он, и удивился, почему понизил голос.
            Фрэнк бегом поднялся по узкой лестнице, чтобы изгнать чувство усталости, предположительно, вызванное духотой или предвкушением ремонта.
            Главная спальня была по-прежнему перегорожена огромным, облицованным ореховым шпоном шкафом, который он видел во время двух просмотров дома. Рядом с вызывающим видом стоял тиковый комод. Кровать, которая, вероятно, пережила немецкие бомбардировки военных заводов на соседнем Гранд Юнион Канал, безжалостно заняла оставшееся пространство пола.
            Быстрый взгляд за дверь второй спальни показал, что она тоже использовалась предыдущим владельцем заочно , в качестве хранилища картонных коробок, старых рождественских украшений, вышитых "фитильками" покрывал, полосатого льняного белья и вязальных принадлежностей.
            Стоя на крошечной площадке, под белым чердачным люком, Фрэнк гадал, съехала ли вообще старуха, или может, она вернулась домой.
            "Думаю, она в доме престарелых. Не выдержала. Стала немного чудить. Деменция или типа того," - сказал тот кретин, Джастин, агент по недвижимости из "Уоткинс, Перч и Мэнли", когда Фрэнк спросил его про бывшую обитательницу. Так почему же родственники не забрали ее вещи?
            Может, у нее никого уже не осталось? 
            Фрэнк был потрясен негативным представлением о старости, связанными с ней унижениями, неуклонным стирании твоего прежнего "я" и утилизацией твое прежнего крошечного места в этом мире. Однажды такой же трагический конец ждет и его самого. И тоже здесь. 
            Он даже растерялся, внезапно почувствовав острое сочувствие одиночеству, которое могло быть абсолютным. Ему потребовались сознательные усилия, чтобы подавить это ужасное чувство. Вытирая глаза, он спустился на первый этаж.
            Позвонив в агентство недвижимости, он прослушал автоответчик и оставил короткое сообщение для Джастина. Затем окинул гостиную взглядом и попытался изменить ход мыслей. Представил себе трансформацию дома, которую они с Маркусом произведут. Деревянные полы, белые стены, деревянные жалюзи, минималистичные светильники, светорегуляторы, настенный телевизор, черно-белые кинокадры в стальных рамках, кожаная мебель, кухня из нержавеющей стали, мощеный дворик для обедов на улице, свободная комната для его аппаратуры и гостей, встроенный стенной шкаф. В главной спальне ничего, кроме его новой кровати и торшера. Четкие линии, простые цвета. Пространство, свет, покой, современность, защита.
            Ему придется хорошенько поработать.

*** 

            В первую пятницу нахождения Фрэнка в доме, мебель прежней обитательницы все еще оставалась на своих местах. И стояла она так довольно долго, поскольку ковер под диваном и одиноким креслом в гостиной был темным. Это мешало обдирать обои. Пока мебель не вывезена, кухня была единственной частью дома, которую он мог разбирать, хотя и полюбил готовить на ней яичницу с картошкой, которую не ел со школы. Также ему нравилось слушать в той комнате радиоприемник, особенно канал "БиБиСи Рейдио Ту", который он не слушал с детства. В результате он отсрочил вынос старых деревянных шкафов с дверцами из матового стекла. Было что-то уютное и обнадеживающее в этих шкафах и маленькой белой плите. В любом случае, раз Маркус должен был приехать с инструментами на следующее утро, в субботу, Фрэнк мог отложить разрушение до того времени.
            Также ему требовались продукты на выходные, а он еще был не готов к тому, чтобы делать покупки в супермаркете, поэтому бегал за едой в местную лавку. Магазинчик назывался "Хэппи Шоп", и был удачно расположен в конце дороги. Продавцом там работал улыбчивый индус. За неделю это будет уже его четвертый поход в магазинчик. Или пятый? Неважно. Он хотел побаловать себя "Арктик роллом", который присмотрел себе вчера. Или это было в среду? Все дни его первой недели в доме словно размылись. Тянулись медленно и приятно.
            На неделе Фрэнк редко выходил из дома, и испытывал потребность в человеческом общении. Эти дни он не отваживался ходить дальше местных магазинчиков, поскольку дом был очень теплым и уютным, в отличие от внешнего мира.
            В своем первом за полгода отпуске он быстро привык сидеть по утрам на диване и смотреть телевизор с зеленоватым экраном. Впервые за долгое время у него появилась возможность расслабиться, что, похоже, объяснялось апатией. Но дом расслаблял чудесным образом. После ланча Фрэнк спал как убитый целый час, пока не начинались его передачи. Раньше, из-за работы он почти не смотрел телевизор, но быстро обнаружил предпочтения на пяти доступных ему эфирных каналах.
            В шкафу под лестницей Фрэнк нашел клетчатую хозяйственную сумку на колесиках. Она стояла рядом с ковровым пылесосом, который он непременно потом впарит через "Ибэй" какому-нибудь чокнутому фанату ретро. Поскольку всю неделю приходилось таскать из "Хэппи Шопа" большое количество консервов, идея использовать сумку на колесиках постепенно стала казаться не такой уж и смешной. А перед тем, как покинуть дом в пятницу, он даже задержался возле шкафа и задумался, не будет ли кто-нибудь из молодежи смеяться над ним на улице, если он выйдет с этой сумкой. Но если и будет, он сомневался, что его это как-то заденет.
            Внутри "Хэппи Шопа" прежние вкусы покидали его. Мысль о суши, обжаренных овощах, или блюдах с рисом и кокосовым молоком, о чем-нибудь замороченном, вроде карри и чили, которые он часто ел, густо поливая соусом... выворачивала ему желудок наизнанку. Вызывало настоящее отвращение. В магазине хранились забытые сокровища из 70-ых, и он провел первую неделю, поедая консервированную горбушу с белым хлебом. Он и не знал, что такой еще выпекают. Еще в его новой диете было множество консервированного рисового пудинга, бисквит "Виктория", мороженное в картонной коробке, и кексы "Мистер Киплинг". Он вновь открыл в себе страсть к сгущенному молоку и замороженным куриным пирогам. И он купил, первый раз в своей жизни, круглый английский салат.
            Через несколько минут в его корзине уже лежали упаковка рыбных палочек "Бердс Ай" и пакетик зеленого горошка. Перед лавкой стояли четыре корзины, пахнущие газетами и табаком. Банка мандариновых долек, земляничный десерт "Энжел Делайт" - его все еще продавали в пакетах!  - коробка чая "ПиДжи Типс" и банка кофе "Меллоу Берд" отправились в соседнюю корзину. Он избегал изделий с луком, поскольку недавно отказался от него.
            К своему растущему улову, он добавил мебельный полироль "Пледж", по аромату которого он скучал. Он помнил, что такой же хранился под раковиной в родительском доме. Как только он возьмется за тряпку с полиролью, отделанный шпоном шкаф превратится в конфетку, как и сервант из розового дерева и тиковый комод.
            Фрэнк полюбил использовать шкаф над плитой для хранения лакомств, и частенько заглядывал в него перед тем, как смотреть днем телевизор. Необъяснимым образом ему пришло в голову истинное предназначение шкафа. Поэтому в "Хэппи Шопе" он купил пакет мятных леденцов "Мюррэй" и турецких сладостей "Фрай".
            Вроде бы все. Что еще ему нужно? Жидкость для мытья посуды. Он схватил одну из бело-зеленых пластиковых бутылок "Фэйри Ликвид". Он не видел эту упаковку уже несколько лет. Когда он понюхал красный носик, летний аромат из детства буквально вскружил ему голову. В памяти возникли образы, похожие на переэкспонированные снимки. Он бегает в плавках, в детском бассейне с синим дном плавают травинки. Вода теплая. Задыхаясь от смеха, он убегает от своего брата, который брызгает в него водой из бутылки "Фэйри Ликвид". Пытается плавать в бассейне - хотя там всегда мелко, и коленями он бьется о дно. Потом лежит лицом вниз в теплой воде пять секунд, после чего вскакивает посмотреть, не испугалась ли мама, что он утонул. А еще он увидел перед глазами шезлонги, в которых сидят его мать и бабуся, смотрят на него и улыбаются. Он был настолько накручен, что ему даже показалось, что он разглядел след от креозота на садовой ограде, и почувствовал резкий запах горелого масла и древесины.
            Фрэнк возвращался домой, словно в тумане, опустив голову и нерешительно семеня, будто опасался препятствий под ногами. Но потом стряхнул с себя новую привычку и пошел нормально.

*** 

            Когда в субботу в десять утра в дверь постучал Маркус, Фрэнк подскочил на кухонном стуле, хотя не мог понять причину своей нервозности. Это было глупо с его стороны, но идти к входной двери ему помешало внезапно возникшее чувство тревоги. Поэтому он застыл, едва дыша, в коридоре рядом с термостатом, походившим на прибор с панели первых космических кораблей. Когда Маркус заглянул в щель для писем, Фрэнк вынужден был открыть дверь.
            - Какого хрена? - спросил Маркус, когда увидел кухню. - Я привез плитку и инструменты. Это дерьмо должно было быть давно убрано. Твои вещи не могут вечно храниться у меня в гараже, дружище.
            Но, несмотря на разочарование друга, Фрэнк жаждал отсрочки казни для кухни. И надеялся, что сможет каким-то образом задержать Маркуса или убедить его не ломать дерево и не отрывать монтировкой кухонные шкафы от стен. Им было, наверное, несколько десятилетий, и они сохранили приличный вид. На самом деле, в них не было ничего плохого, поэтому Фрэнку казалось, что это будет зря. И он не хотел трогать их еще по одной причине. Этот мотив стал грызть его с наступлением субботы. Потрошить кухню было неправильно. Плохо, все равно, что совершать насилие. Или подвергать издевательствам.
            Смущеный собственной сентиментальностью, и с тяжелым сердцем, Фрэнк помог Маркусу оторвать шкафы от стен. Он едва не плакал, пока они орудовали монтировками.
Когда они обнаружили за первым шкафом надпись - "Лен и Флорри, 1964"  - Фрэнк ушел в ванную с влажными глазами и уткнулся лицом в одно из больших лимонно-желтых полотенец, которые он нашел в сушилке.
            Три стенки и ряд шкафов вскоре были свалены во дворе, словно мусор после землетрясения. Вид белой, некрашеной стенки шкафа, которой он был обращен к кухонной стене с 1964-ого года, поразил Фрэнка так же сильно, как когда-то вид мертвого домашнего питомца. Кролик, окостеневший от жуткого постоянства и несправедливости своего последнего сна, по-прежнему оставался любимым .
            Равнодушный к надписям, оставленным Леном и Флорри - они нашли четыре таких - Маркус открыл банки с белой эмульсией и принялся красить голые стены. Пока тот работал, Фрэнк почувствовал, что ненавидит своего лучшего друга.
            В этот уикенд они не успели разрушить еще одну комнату. И это было к лучшему, потому что в течение ночи после осквернения маленькой кухни связь Фрэнка с домом изменилась.

*** 

            На следующее утро, пока Фрэнк скорбно сидел над тостом и кружкой чая в свежеокрашенной наготе кухни, рядом со сваленными посреди нее инструментами, он размышлял над снами прошлой ночи. Ему казалось, будто ему снились сны другого человека.
            Всю ночь он шел сквозь темную путаницу образов, большая часть из которых утром была для него утрачена. Но у него сохранились частичные впечатления о комнате, наполненной дымом сигарет "Силк Кат", стуке косточек для игры в "Скраббл", и песне Мэтта Монро, льющейся непрерывным циклом из черного магнитофона, с забрызганными белой краской динамиками. "Рожденный свободным". Так называлась песня. Он не слышал ее уже много лет. А еще он был гостем на "Цене удачи" (американская телеигра - прим. пер.) . Каким-то образом находился на шоу и одновременно смотрел на себя с дивана. Целью было выиграть маленький автофургон. Состязание было захватывающим. Перед пробуждением он стоял на желтом линолеумном полу кухни и считал листы с марками "Грин шилд" (торговые обменные марки в целях привлечения покупателей - прим. пер.) . Или ему показалось, что это было пробуждение, потому что в спальне с ним находился еще кто-то. Разговаривал с ним между резкими вдохами. А еще у подножия кровати стояла маленькая размытая фигура.
            Во втором, более ярком сне - потому что это должен был быть сон - фигура быстро покинула комнату, зажав руками лицо. Затем вновь появилась в дверях в виде сгорбленного силуэта, подсвеченного рассеянным светом, идущим с лестницы. Фигура корчилась, словно от боли. И когда она повернулась к нему, лицо у нее оставалось в тени. Фрэнк был уверен, что это - женщина. И он испытывал прилив нежности, привязанности и раскаяния, несмотря на то, что она напугала его своим появлением у подножия кровати. Когда он встретил ее во сне, то испытал то же чувство заброшенности, которое запомнил по своему первому дню в школе.
            Сон продолжился, и он оказался за спиной у маленькой фигуры в комнате для гостей. В этой части сна она, согнувшись, перебирала коллекцию полиэтиленовых пакетов. "Тебе нужно подготовиться. Ты не сможешь пойти без этого," - сказала она Фрэнку, не поворачиваясь к нему лицом.
            В семь утра он проснулся и почувствовал на лице соль от высохших слез. Он спустился вниз на запах жареной колбасы, соперничающий со смрадом свежей краски, хотя в этом доме он ни разу не готовил себе колбасу.

*** 

            В ночь воскресенья и понедельника сны испортились, из-за того, что кухонные шкафы были оставлены на улице под дождем. Как мать, которая чувствовала ауру чужих домов, Фрэнк инстинктивно понял, что причиной беспокойного сна стал разгром кухни.
В ночь воскресенья маленькая фигура вернулась в нему в спальню. Но ее возбуждение и огорчение усилились, и он, проснувшись, обнаружил ее склонившейся над ним и зажавшей себе рот руками. Ему показалось, что он заметил блеск одного глаза, но других черт на лице этой женщины из его снов он не разглядел. Сквозь пальцы она издавала жуткое приглушенное рычание.
            Фрэнк сел в кровати, сердце у него бешено колотилось, Он был убежден, что в комнату проник посторонний, но потом увидел, что фигура маленькой женщины растворилась в темных недрах платяного шкафа.
            Он быстро включил свет и осмотрел весь дом, но никого не обнаружил.
            В ночь понедельника с ним в комнате снова было нечто, похожее на фигуру старой женщины, только на этот раз оно перемещалось на четвереньках. Возможно, ему приснилось какое-то раненное животное, потому что, проснувшись, он услышал под шторами чье-то мяуканье и возню. И на человека оно не походило. Существо кружило на четвереньках, в течение нескольких секунд, в отчаянии ударяясь о стены. Фрэнк никогда не видел ничего подобного и просто сидел в кровати, оцепенев от ужаса.
            В конце концов, незваный гость покинул спальню и выскочил на площадку. Фрэнк увидел его лишь мельком, и решил, что это собака, потому что человек не способен перемещаться на четвереньках так быстро. Напуганный, но вынужденный последовать за ним, Фрэнк заглянул в комнату для гостей и увидел фигуру старухи в грязном халате, стоявшую к нему спиной. Она рылась в коробках с фотоальбомами в виниловых обложках, пока не нашла то, что искала. Она поднесла предмет к лицу, и Фрэнку показалось, что она либо пытается читать при плохом освещении либо кладет что-то в рот. Он не знал точно, но слышал тяжелое дыхание женщины, перемежающееся с животным рычанием.
            Когда Фрэнк заговорил с ней, фигура быстро повернулась и показала ему пару молочно-белых глаз, вроде тех, что он однажды видел у дохлой овцы, и оскаленные зубы, которые не могли принадлежать человеку.
            Фрэнк проснулся у себя в комнате под одеялом, с пальцами, засунутыми себе в рот.

*** 

            Во вторник утром он перенес сломанную кухонную мебель обратно в дом и протер обломки посудным полотенцем. Сам акт возвращения казался столь же необходимым, как спасение тонущей кошки из канала.
            В среду утром пришла почта от "Макмиллан Нерсес" (Благотворительная организация, готовящая сиделок - прим. пер.)  и от службы транспортных перевозок, адресованная миссис Флорри Уайт. Фрэнк сложил письма в аккуратную стопку на кухонную стойку, возле маленького тостера. Он починил стойку, как мог, и прислонил к стене, поставив под наклоном. Проку от нее было мало, но он бы не выдержал еще одну ночь, если б оставил сломанную мебель на улице. Стальные секции новой кухни были вынесены во двор. Конечно, такая расстановка будет не постоянной, но иначе успокоить свои нервы он не мог.
            Дни со вторника по четверг он провел на диване, в апатии и меланхолии, дрейфуя по дневным телешоу ради той толики комфорта, которую они ему приносили. Также он подолгу дремал перед включенным газовым камином. Его свечение и легкое потрескивание успокаивало его больше всего. Но он часто просыпался от этой дремы, потому что маленькая фигура из его снов что-то бормотала себе под нос, стоя на вершине лестницы. Проснувшись, Фрэнк не помнил, что она говорила, и на площадке никого не было.
            Еще Фрэнк проводил много времени, глядя на рисунок на кухонном столе и думая о комнатах, которые он снимал в студенчестве. В свои двадцать с небольшим он сожительствовал с двумя подружками, с которыми давно расстался. Делил дома с незнакомцами, с которыми сейчас не контактировал. Во все более расплывчатых толпах его воспоминаний был алкоголик, который питался лишь особо крепким сидром и супом из пакетиков, и жирная девушка, которая ела, как ребенок на вечеринке в честь десятилетия, и часами просиживала, запершись, в ванной. Он уже не помнил ни их имен, ни лиц подружек. Какое-то время он пытался, но потом перебрался в гостиную и заснул за просмотром "Обратного отсчета" (Британская телеигра - прим. пер.) .
            В четверг вечером он не стал отвечать на звонок Маркуса. С прошлого уикенда их были четыре. Все остались неотвеченными. По какой-то причине Маркус и его звонки стали раздражать Фрэнка до такой степени, что он положил свой айфон в шкаф под лестницей, вглубь коробки с бельевыми прищепками. У него не хватало времени обдумывать изменения, которые он когда-то планировал сделать по дому. А спешку он терпеть не мог.
            К концу недели сон у него стал спокойным, и он заметил, что смотрит с семи до девяти "АйТиВи", после чего идет спать. "Хэппи Шоп" продолжал снабжать его неисчерпаемым разнообразием воспоминаний и вкусов. И когда в субботу утром приехал Маркус, Фрэнк даже не стал открывать ему дверь. Вместо этого, он лежал на полу гостиной, с зашторенными окнами.
            К концу второй недели своего отпуска он позвонил в офис с таксофона возле "Хэппи Шопа" и сказал, что не вернется на работу.

*** 

            В понедельник своей четвертой недели в доме Фрэнк, наконец, отправился за инструментами. Не для того, чтобы обновить дом, а для того, чтобы попытаться восстановить кухню. Эту задачу нельзя было больше откладывать.
            Сам акт выхода из дома был мучительным.
            Дважды за предыдущую неделю, когда Фрэнк готовил на разрушенной кухне себе еду, он поднимал глаза, уверенный, что кто-то наблюдает за ним из двери. У него было чувство, будто его застигли за чем-то неправильным или за поеданием того, что ему запрещено было есть. Воображаемое присутствие кипело угрюмым разочарованием и источало темную враждебность. Это помещение стало эпицентром этого беспокойного присутствия, интенсивность которого нарастала с субботы, когда они с Маркусом подвергли нападению шкафы. Кухня была сердцем этого дома, а он разбил его.
            С ним в доме никого не было, и быть не могло. Но повторяющийся топот маленьких ног по линолеуму, пока он дремал днем в гостиной, говорил - обращаясь к области воображения, которую он мало использовал - о том, что некое обездоленное присутствие снова и снова изучает кухню. В первый раз, когда он услышал шарканье, он встревожился, что прежняя хозяйка сбежала из интерната для престарелых. И что еще хуже, решила вернуться в дом, которой по-прежнему считает своим.
            Фрэнк быстро оправился от внезапных опасений. И в пределах уютного чрева этого дома он, наконец, счел это контролирующее присутствие приемлемым, и даже желанным. Он не мог придумать ни одной причины, чтобы усомнится в своем порыве возместить ущерб. Это было вполне осуществимо.
            Но мысль о том, что придется выйти за пределами дома, в мир, который уже не казался ему знакомым, угнетала его. Когда Фрэнк отправился за инструментами, прежде чем достичь автобусной остановки перед кегельбаном, он был буквально изнурен своим походом по Першор Роуд.
            Непредсказуемые приливы энергии и пристальные взгляды пешеходов и автомобилистов, казалось, разрывали его мысли на части, а его самого превращали в бормочущую неподвижную статую. Он думал о слишком многих вещах одновременно, и постоянно терял ход мысли.
            Он ощущал на себе давление города. Неуютное, как хлесткий ветер на вершине холма. У него было чувство, будто он зацепился карманом пальто за дверную ручку. Нигде за пределами дома или "Хэппи Шопа", он не мог приспособиться, и у всех путался под ногами. Поэтому его новая жизнь свелась к коротким вылазкам. Он уже не справлялся с чем-то другим, и нигде и никогда не был нужен. Дом раскрыл ему глаза. А теперь еще с ногой был что-то не то. Начало болеть бедро. Поэтому приходилось воздерживаться от прогулок.
            В тот день, когда Фрэнк отправился покупать инструменты, он почувствовал, что чем дальше он удаляется от дома, тем сильнее становится его физический и моральный дискомфорт. Фрэнк бесконечно курил сигареты "Силк Кат", ради того слабого утешения, которое они обещали. Он вновь закурил в прошлый уикенд, после того как во время просмотра "Национальной лотереи" испытал непреодолимую тягу к сигаретам. На автобусной остановке жирные голуби сновали под ногами и смотрели на него янтарными глазами.
            Сев в автобус, он поднялся на второй этаж. С больным бедром это было все равно, что стоять прямо в гребной лодке. Сидя у окна, пока автобус катил к Селли Ок, где находился магазин стройматериалов, Фрэнк смотрел на прогуливающихся по улицам женщин в узких юбках и кожаных ботинках. Такое зрелище обычно вызывало у него головокружительное желание. Теперь и женщины и их одежды казались чем-то обыденным, он был равнодушен к ранее возбуждающим образам. Ему даже не верилось, что раньше было как-то иначе.
            У сидящей перед ним девушки в сумочке зазвонил мобильный телефон. Звук отвлек Фрэнка от мыслей, которые казались ему важными и полными смысла, и которые через некоторое время  он вряд ли будет помнить. Девушка разговаривала слишком громко.
            - О, господи, - простонал он. Ему хотелось выхватить телефон у нее из руки и выбросить в окно. Хотелось услышать, как тот шлепнется на асфальт.
            Тихо бормоча, чтобы не дать себе разругаться в слух, Фрэнк был вынужден слушать разговор незнакомки. Он больше походил на подготовленную речь, произносимую поставленным голосом, чем на естественную беседу. Не было ни пауз, ни повторений, ни молчания. Только непрерывный словесный поток, адресованный всем в автобусе. Будто она держала не телефон, а микрофон. Наверное, самое досадное в старении, - подумал Фрэнк, что по-прежнему приходится сталкиваться с ребяческими выходками и поведением. Этим завышенным самомнением и тщеславием, которое он наблюдал всякий раз, когда выходил из дома.
            К тому времени, когда он добрался до Бристол Роуд, его уже тошнило от всего, что его окружало. К пылкому отвращению примешивались повышенное внимание и горькое отчаяние. В одно милосердно краткое мгновение ему также захотелось сгореть дотла, и чтобы были стерты все свидетельства его существования. Он был отребьем. Никому не был нужен. Фрэнк промокнул уголок глаза платком, и ему захотелось поехать домой. Вернуться домой.
            Когда автобус проезжал Селли Ок, он спал. И проснувшись, обнаружил, что едет по незнакомым ему улицам. Он проспал свою остановку и оказался в унылой части Бирмингема, в которой никогда не был. Может, он где-то за Лонгбридж? В панике он сбежал вниз по лестнице. Вышел и встал возле закрытой фабрики и оптовой фирмы по продаже сари.
            Все здесь было негостеприимным. Самоотвращение душило его. Неужели я не могу выходить из дома без карты?  Он прожил в городе десять лет, но не узнавал этот район. Будто, пока он спал в автобусе, улицы и здание переместились, чтобы сбить его с толку.
Он двинулся по главной дороге в ту сторону, откуда приехал автобус. Однако устал и, в конечном счете, повернулся лицом к деревянному забору, окружавшему стройплощадку. Там на него накатил приступ такой ярости, что она обернулась для него сломанным зубом и порезами на ладонях. Стиснув челюсти и скрипя зубами, он почувствовал, как на зубе сбоку хрустнула эмаль. Рот наполнился мелкой крошкой. Но когда зуб сломался, напряжение ушло из его тела. Сконфузившись, Фрэнк ждал, когда накатят волны боли. Но этого не случилось, и он решил не ходить к дантисту. Он не знал, где в городе есть дантисты. Затем он заметил маленькие кровавые полумесяцы на ладонях, нанесенные его собственными ногтями. Он уже давно их не обкусывал. Его ногти были неприятно длинными, и походили на женские. Как они так сильно отрасли, и он этого не заметил?
            Пытаясь повторить маршрут автобуса и найти какой-нибудь ориентир, Фрэнк безнадежно заблудился. Он зашел в дешевую женскую парикмахерскую, которая была единственным местом, где он смог бы найти хоть что-то знакомое и спросить дорогу. Девицы с аляповатым макияжем переглянулись, когда он обнаружил, что не может произнести ни слова. Он просто стоял и дрожал перед ними. Вскинув руки вверх в немом отчаянии, он покинул лавку, красный от стыда. Дар речи вернулся к нему лишь у обочины, где он встал, что-то бормоча. Некоторые люди смотрели на него. Такси отвезло его домой.
            Подобного никогда раньше с ним не случалось, но он считал, что потенциал для таких перемен всегда присутствовал. В заднем отсеке такси он спрятал лицо лацканом пальто и кусал нижнюю губу, пока глаза не наполнились слезами.

*** 

            Два дня спустя, а, может, три или даже четыре, кто-то постучал во входную дверь, причем довольно настойчиво. Поэтому Фрэнк спрятался, улегшись на полу комнаты для гостей. Он слышал голоса в соседском саду. И он знал, что посетители пытаются заглянуть в дом через задние окна.
            Остаток дня он непрерывно курил сигареты "Силк Кат" и расслабился лишь, когда стемнело, и гостиную огласила музыкальная тема из "Коронэйшен Стрит" (британский телесериал - прим. пер.) . От мысли о том, чтобы выйти, купить еды, его затошнило, поэтому он прогнал ее от себя.
            Фрэнк снова попробовал прикрепить сломанные шкафы к стенам кухни, но ему удалось лишь изранить пальцы. Он пошел наверх, чтобы промыть их, но оказавшись на площадке, не смог вспомнить, зачем туда поднялся. Поэтому направился в спальню и лег на кровать. Вокруг него стоял запах духов, старой мебели, пыльных ковров и фритюрного масла. С бульканьем включились радиаторы. Он почувствовал себя в безопасности и закрыл глаза.
            Где-то посреди ночи в комнату на четвереньках пришла Флорри и забралась на кровать. Села Фрэнку на грудь и засунула ему в рот тонкую, холодную руку.